Печальный порядок, стр. 30
Некоторые комментаторы цитировали этот и подобные пассажи как свидетельство того, что позитивисты ставили права государств превыше всего. Но лучше понимать это как часть более широкого позитивистского замысла — открыть верные законы, которые связали бы международное общество. Подобно тому как суверенные индивиды могли быть субъектами хорошо сформулированного внутреннего права, которое действительно взращивало, а не подавляло их свободы, так и суверенные государства могли быть субъектами международного права, которое укрепляло, а не ущемляло их суверенитет. Но при отсутствии верховной власти, способной принуждать к исполнению закона, создание международного права требовало кропотливой работы: подробных наблюдений, кодификации, убеждения. Для Оппенгейма это была незавершенная работа, и все, что можно было сказать о миграции в то время, когда он писал, сводилось к тому, что государство не обязано допускать на свою территорию всех иностранцев, против которых нет возражений, но не может «исключать всех иностранцев со своей территории, не нарушая духа права народов и не ставя под угрозу само свое членство в семье народов». Он настаивал, что это утверждение опирается на факт: «ни одно государство на самом деле не исключает всех иностранцев», хотя все государства имели право делать это [199]. Как мы увидим в следующей главе, это утверждение было возможно только внутри «семьи народов», которая вместе с риторикой «цивилизации» устанавливала границы, на которых исключение могло происходить безнаказанно.
Мало кто из юристов был готов высказываться о миграции более определенно, особенно при отсутствии конвенций, договоров и широко разделяемых практик, составлявших хребет позитивистского международного права. Это оставляло большой простор для усмотрения и неопределенности. Политики, ученые, чиновники и мигранты заполняли это пространство доводами в диапазоне от почти полного права свободного передвижения до почти абсолютной власти исключения. Участники судебных и политических дебатов легко извлекали цитаты из фолиантов международного права, поддерживавшие ту или иную крайность. В действительности большинство цитируемых авторитетов считали истинными обе крайности. Мобильность была не правом, но необходимостью, если государство желало числиться в семье народов. Уже сама такая постановка проблемы закрепляла эти крайности как ее неустранимые полюса и представляла все альтернативы компромиссами. Из-за этого проблема казалась все более застывшей и неразрешимой.
Проблема не исчезла и тогда, когда сношения перестали служить убедительным обоснованием международного права. После 1870-х годов риторика межгосударственной взаимности постепенно вытесняла сношения в обсуждениях международной мобильности, как видно из цитат из Оппенгейма. После Первой мировой войны позитивистская методология и приоритет суверенитета вышли из моды. Но новое международное право 1920-х годов лишь довершило возвышение государств над сношениями, сделав упор на создание международных структур для выработки и регулирования соглашений между нациями [200]. К этому времени идея сношений полностью распалась на составные части: международные отношения, торговлю и миграцию. Торговля пережила многие из этих сдвигов как вопрос суверенной прерогативы, который обычно подчиняется международным конвенциям и соглашениям. Но миграционный контроль стал рассматриваться как неделимый аспект суверенитета. В 1920-е и 1930-е годы это проявлялось в умножении как выездного, так и въездного контроля. Но ко второй половине XX века этику миграционного контроля стали различать еще и по направлению движения. Свободный выезд и внутренняя мобильность ныне утверждаются как универсальные нормы и часто увязываются с индивидуальными правами. Право государства контролировать въезд по своему усмотрению, однако, почти никогда не оспаривается [201].
От торговли к миграции
Рост государственной власти над мобильностью и идентификацией был тесно связан с упадком миграции как торговли. Структурно это следует из расширения прямой власти государства над отдельными гражданами, которое требует подавления местных привязанностей и частного контроля над людьми как над собственностью. Но реальное историческое развитие не было столь прямолинейным. Попытка перенести свободу в разряд национального достояния, а не вопроса местного самоопределения и собственности, была особенно трудной. Особенно остро эта перемена проходила в Соединенных Штатах, где глубоко укоренились несовместимые идеологические приверженности — рабству, при котором человек был движимым имуществом, индивидуальной свободе и свободе сношений. Борьба между ними часто разворачивалась как столкновения между центральной и местной властью. Местное самоуправление на уровне штатов и городов было оплотом республиканской свободы, хотя оставалось и оплотом рабства. Штаты притязали на право контролировать мигрантов как на полицейское полномочие общины, которое по праву должно принадлежать местным общинам, непосредственнее всех имеющим дело с мигрантами. Федеральное правительство, напротив, притязало на власть над миграцией, ссылаясь на свои конституционные полномочия в области торговли и на необходимость централизованно решать вопросы международных сношений и договоров. Поскольку поддержка прав штатов была тесно связана с поддержкой рабства, многие аболиционисты оказались в неудобном положении: им приходилось оправдывать расширение федерального контроля над миграцией, представляя ее разновидностью торговли людьми. Пассажирские законы США, регулировавшие условия перевозки, продолжали называть иммигрантов «импортом» вплоть до середины века, несмотря на возражения, что это слово не подходит для свободного и добровольного иммигранта. Называть их как-то иначе означало бы поставить под сомнение само право федерального правительства принимать такое законодательство. Переходу к федеральному регулированию помогло то, что и торговля, и миграция входили в более широкую категорию сношений. Но окончательно национальная власть над миграцией утвердилась только в 1870-е годы, после военного поражения рабовладельческих штатов в Гражданской войне.
В первой половине XIX века юридические мнения в США относительно полномочий регулировать миграцию были столь же экспериментальными и непоследовательными, как и миграционный контроль в Европе [202]. В деле 1824 года Gibbon v. Ogden Верховный суд подтвердил федеральную власть над торговлей и неконституционность монополии на внутриштатные пассажирские пароходные перевозки, предоставленной штатом Нью-Йорк. В рамках этого решения председатель Верховного суда Джон Маршалл предложил расширенное понимание федеральных полномочий в торговле, определив ее как нечто большее, чем просто «покупка и продажа или обмен товарами <…> [Это] нечто большее: это сношения. Она описывает коммерческие сношения между нациями и частями наций во всех их ветвях и регулируется посредством установления правил ведения этих сношений» [203]. В своем совпадающем мнении судья Уильям Джонсон сослался на положение девятого раздела Конституции, запрещавшее Конгрессу до 1808 года принимать закон, запрещающий «миграцию или ввоз таких лиц, каких любой из ныне существующих штатов сочтет нужным допустить», как на доказательство того, что «перевозка как людей, так и их товаров не только сопутствует, но и составляет сущность полномочия регулировать торговлю» (231). Он обосновывал это полномочие, указывая, что торговля — важнейшая часть современной цивилизации — все больше усложняется: «Торговля в самом простом значении означает обмен товарами; но по мере развития общества труд, перевозки, знания, забота и различные средства обмена становятся товарами и входят в торговлю» (229).
