Печальный порядок, стр. 29
На протяжении XIX века международные юристы постепенно расходились со своими предшественниками по крайней мере в двух отношениях: они меньше внимания уделяли индивиду как источнику прав и объекту права и заменяли естественное право позитивистской методологией. Государства сохраняли то центральное место, которое заняли в XVIII веке. Однако прежняя забота о надлежащих отношениях индивида и государства была отнесена к сфере внутреннего права, поскольку международные юристы все больше ограничивали собственную юрисдикцию взаимодействиями между государствами. По иронии, растущий упор на позитивистскую методологию на деле все сильнее мешал международным юристам сказать что-либо определенное об этих взаимодействиях. Задача юриста-позитивиста состояла в том, чтобы наблюдать и кодифицировать действительную практику государств, то есть то, что государства делали, а не то, что им следовало делать. Истину и порядок следовало искать в школе опыта, а не в фантастических спекуляциях естественного права. Необходимость международного права по-прежнему обосновывалась примерно теми же доводами естественного права: компромиссы, гармоничное взаимодействие и стабильность служат долгосрочным интересам всех. Но на смену прежнему языку долга, чести и обязательства пришел язык согласия, взаимности, возмездия и необходимости прогресса — теперь именно в них видели источники правомерного поведения. Устоявшиеся прецеденты и соглашения были основным рабочим материалом позитивного международного права, которое могло наполнить общие положения о сношениях конкретными правовыми ориентирами. Но в эпоху перемен и неопределенности устоявшихся способов регулировать миграцию, помимо пестрого множества национальных и местных законов, почти не было. В конечном счете само существование и распространение национального законодательства сделалось единственным распознаваемым общим обыкновением.
В 1788 году Георг Фридрих фон Мартенс, пионер возрождавшейся позитивистской традиции, сформулировал вопрос о торговле — с логикой, которая впоследствии задала рамки споров о сношениях и миграции (и с лаконичностью, какой в этих спорах потом почти не встречалось): «Люди по природе обязаны помогать друг другу взаимно, а потому существует своего рода общее обязательство вести между собой торговлю. Это обязательство, однако, лишь несовершенное; оно не мешает стране руководствоваться собственными интересами, принимая те или иные условия или ограничения» [193]. Ко второй половине XIX века миграцию все чаще выделяли как особый аспект торговли, который можно рассматривать отдельно от товарообмена. Но по сравнению с XVIII веком обсуждение миграции, по сути, сократилось, и конкретизировать общий принцип фон Мартенса никак не удавалось: мешали эмпирические и теоретические трудности. Рассуждения о естественных правах изгнанников и путешественников отступили перед почти исключительным вниманием к государствам. А о свободе выезда юристы не говорили почти ничего, если не считать случайных замечаний о том, что это дело внутреннего законодательства или что ограничения на выезд, по-видимому, идут на убыль [194]. Несколько охотнее они высказывались о въезде. Большинство соглашалось, что право не допускать и высылать иностранцев есть основное условие суверенитета, но что известные пределы этих полномочий практически необходимы, чтобы пользоваться благами сношений и избегать возмездия [195].
В своем «Введении в международное право», впервые опубликованном в 1860 году, президент Йельского университета Теодор Вулси поставил вопросы, которые обнажали зыбкость позиции, одновременно делавшей упор и на суверенитет, и на сношения:
Суверенитет в самом строгом смысле дает стране право решать, на каких условиях она будет вступать в сношения с иностранцами, и даже закрыть свои границы для всего человечества. Если покровительственный тариф или запрет определенных товаров не нарушает прав, то трудно сказать, сколь далеко может зайти государство, отказываясь торговать с другим. Если иностранцы могут быть поставлены под надзор или им может быть отказано в различных правах граждан, то почему бы не закрыть им доступ на территорию? Если сказать, что предназначение отдельных государств, как и отдельных семей, — помогать друг другу, что полная изоляция невозможна, то все же объем сношений должен быть отдан на усмотрение заинтересованной стороны; и если государство, судя ошибочно, стремится жить по возможности внутри себя, можно ли принуждать его менять свою политику — не больше, чем изменять покровительственный тариф? И все же некоторые сношения соседних государств настолько естественны, что они должны были возникнуть одновременно с их основанием и с происхождением права; они настолько необходимы, что отказ от них часто означает крайнюю бесчеловечность; они настолько важны для прогресса человечества, что несправедливые войны были благом, когда открывали народы друг другу. Без них, разумеется, не могло бы существовать международное право [196].
В поисках среднего пути Вулси сначала отдал предпочтение государственному суверенитету, представив проблему как вопрос выбора, а не обязательства:
Сношения, будь то через путешественников или купцов, регулируются свободным суверенным актом каждого государства. Будет ли у него паспортная система, покровительственный тариф, специальный надзор за иностранцами; предоставит ли оно одной стране преимущественные торговые привилегии перед другой; короче, будет ли оно справедливым и либеральным или корыстным и монополистическим, — оно должно решать, как любой частный торговец или глава семейства, само за себя. Право народов в этом пункте не вмешивается в волю отдельного государства (89).
Но, как и теоретики естественного права до него, Вулси ограничивал сферу свободных действий, указывая на нежелательные последствия дурных решений, идущих вразрез с установившимися обыкновениями. Так, государство не могло отказать во въезде подданным дружественного государства, имеющим надлежащие документы, без определенных оснований. В значительной степени это было лишь практической необходимостью, чтобы избежать возмездия и пользоваться благами сношений. Но Вулси подкреплял эти утилитарные расчеты эмоционально нагруженной лексикой прогресса и развития. Тем, кто вздумал бы отвергнуть международное право, он с издевкой грозил отстать от шествия цивилизации: «Отказ от сношений и ограничения быстро исчезают из торговых соглашений мира, а недоверие к иностранцам испаряется из умов всех более цивилизованных наций, как на Востоке, так и на Западе» (89). Уильям Холл, твердо веривший в «долг общительности» государств, писал сходным образом: «Осуществление права [исключать] неизбежно смягчается фактами современной цивилизации. Для государства исключить всех иностранцев значило бы выйти из братства цивилизованных народов; исключать кого-либо без разумной или по крайней мере правдоподобной причины считается произволом и притеснением» [197].
Несмотря на подобные заявления, общительность и взаимность все еще стояли в позитивистском международном праве на шаткой почве: их еще предстояло воплотить в ходе прогресса, а не считать уже существующими. К 1905 году Ласса Оппенгейм, известный систематизатор господствующих мнений, писал, что «все последствия, которые, как говорят, вытекают из права сношений, суть вовсе не последствия права, а не что иное, как последствия того факта, что сношения между государствами — условие, без которого право народов не могло бы существовать. Цивилизованные государства образуют сообщество государств, потому что они связаны воедино своими общими интересами и многообразными сношениями, служащими этим интересам. Через сношения друг с другом и через рост общих интересов право народов выросло среди цивилизованных государств. Где нет сношений, там не может быть ни сообщества, ни права для такого сообщества» [198].
