Печальный порядок, стр. 2
Введение
Глобализация идентичностей
Современный паспорт — наглядное воплощение идеализированного мирового порядка. Это осязаемая связь между двумя главными источниками современной идентичности: индивидом и государством. Он выделяет уникального индивида в матрице стандартизированных физических категорий и скрепляет это опознание знаками и печатями признанного национального государства. Он воплощает одновременно и самую сокровенную, и самую бюрократически отчуждающую идентичность, ведь он и предмет глубокой личной привязанности, и вместе с тем инструмент глобального регулирования и стандартизации. Фотография, накопленные визы, печати и исправления еще больше обогащают его как свидетельство личной истории, но вместе с тем все глубже вписывают владельца в картотеки и механизмы государственного надзора [1].
Современный паспорт адресован глобальной аудитории; другие документы могут устанавливать связь между нацией и индивидом для внутренних целей. Паспорт сообщает другим государствам, что выдавшее его государство возьмет на себя ответственность за опознанного индивида. Тот, кто пересекает международные границы без такого документа (если нет особых соглашений об ином), становится «незаконным», «неурегулированным» мигрантом или лицом без гражданства, вынужденным полагаться на милость других. Действенность документа зависит от признания выдавшего его органа частью взаимосвязанного порядка национальных государств. Способность создавать стандартизированные формы идентичности, в свою очередь, — важное условие такого признания. Паспорт претендует лишь на то, чтобы официально признать уже существующую индивидуальность, но сам акт документирования превращает нации и индивидов в реальность.
Разумеется, эта модель столько же затемняет, сколько и раскрывает. И индивиды, и нации по-прежнему сохраняют за собой многие полномочия. Каждый человек думает, что в нем есть нечто большее, чем может быть воплощено в документе. А государства редко считают паспорта окончательным доказательством гражданства. Большинство принимает паспорта лишь в порядке международной вежливости и настаивает, что юридически не обязано делать это. Паспорт дает мало гарантий, кроме обещания государства принять предъявителя, когда тот вернется. Особенно обманчива эта модель там, где настаивает на равенстве индивидов и наций [2]. Въездные визы (или привилегия пересекать границы без них) и виды на жительство за фасадом этих формальных заявлений о равенстве проводят более тонкие различия. Они закрепляют различия по богатству, политическим взглядам и роду занятий и распределяют индивидов по категориям в зависимости от родства, брака, образования, денег, работы, языка, расы, религии, намерений и опыта преследований. Большая часть фактических документальных доказательств личности создается не государствами и индивидами, а компаниями, политическими партиями, друзьями, семьями, посредниками и юристами. Но, хотя участников и категорий становится все больше, возможные публичные идентичности поразительно стандартизированы по всему миру. Индивид остается конечным объектом установления личности, а государства по-прежнему монополизируют право определять формы доказательств и принимать окончательные решения [3].
Какой мир сделал возможными эти паспорта, визы и разрешения на проживание? Они не просто фиксируют заранее существующую реальность. Они возникли как часть глобального процесса создания устойчивых, документируемых идентичностей для индивидов и распределения этих индивидов по международной системе национальных государств. Если же говорить конкретнее о регулировании глобальной мобильности, то множество новых институтов, технологий, правовых структур и категорий превратили международные границы в главное место регулирования. Действительно, представления о том, что пограничный контроль составляет основу суверенитета и что суверенитет предполагает право в одностороннем порядке регулировать въезд людей, стали базовыми принципами международной системы, хотя одновременно институты и методы такого контроля распространились поверх этих границ и стали единообразными. Сама возможность установить личность иммигранта на границе, прежде чем он окажется включен в сеть внутренней идентификации, зависит от читаемости и надежности документов и идентичностей, созданных иностранными государствами. В свою очередь, способность и готовность создавать такие документы стали одним из многих условий, необходимых для признания государством в международной системе.
Глобальная система идентификации мигрантов и контроля над ними не вытекает из самого существования международной системы. Она возникла довольно поздно, и ее особенности сложились из целого ряда исторических случайностей в ходе продолжающегося подавления негосударственных источников идентичности и нерегулируемой трансграничной мобильности. В частности, большинство основных принципов пограничного контроля и методов установления личного статуса сформировались в период с 1880-х по 1910-е годы в ходе исключения азиатов из стран белых переселенцев [4]. Иными словами, миграционный контроль возник не как логическая или структурная необходимость международной системы, а из попыток исключить людей из этой системы. Но к 1930-м годам эти практики, выработанные, чтобы укрепить рубежи международной системы, универсализировались и стали основой суверенитета и миграционного контроля для всех государств внутри этой системы. И эта универсализация отнюдь не подавляла естественные свободы: она опиралась на расширение институтов и идеалов, которые дали нам возможность — и даже вынуждают нас — воображать себя свободными, автономными, самоуправляющимися индивидами.
Глобализация границ
История современных международных удостоверений личности — это глобальная история, неотделимая от процессов человеческой мобильности и распространения современных национальных государств. Поэтому она должна быть частью истории глобализации последних двух столетий. Это утверждение не так просто, как может показаться на первый взгляд, потому что глобализацию часто понимают как процесс растущего взаимодействия. Паспорта, границы и меры миграционного контроля часто воспринимаются как препятствия для интеграции и тех самых принципов свободного обмена, которые лежат в основе мира взаимодействий. Но регулирование и потоки неразделимы. Удостоверения личности и миграционные правила часто вводились с намерением одновременно защищать и затруднять передвижение или, точнее, облегчать одни виды мобильности и блокировать другие [5]. В самом деле, быть «свободным» мигрантом можно лишь в условиях, когда государство широко подавляет частное принуждение и другие действия, способные помешать безопасному передвижению. Паспорта и очерченные границами национальные территории во многом и служат именно такому подавлению и поощрению мобильности. История глобализации как взаимодействия неотделима от глобализации границ.
Глобализация — по своей сути процесс, развертывающийся во времени. Но большинство представлений о глобализации искажают значимость истории именно из-за склонности видеть в глобализации то, что преодолевает границы, а не взаимодействует с ними. Глобализацию часто определяют как усиливающиеся потоки, расширяющиеся взаимосвязи и фрагментации или как сжатие времени и пространства, преодолевающее прежние разделения и различия. С этой точки зрения потоки и взаимодействия исторически динамичны. Культурные и политические границы статичны и монолитны; они служат необходимым фоном для глобализации. Они очерчивают «традиционные» единицы, которые предшествуют глобализации и находятся вне ее, лишенные сколько-нибудь значимой исторической динамики, кроме роли препятствий, которые все чаще преодолевают, пробивают или подрывают. Такая глобальная история — будь она написана в 1848, 1898, 1948 или 2008 году — часто начинается с недавнего прошлого не более чем двадцати-тридцатилетней давности, оставляя более раннюю историю во власти национального территориализма, неподвижности, устойчивых идентичностей и традиции [6]. «В результате, — поясняет Дэвид Ладден, — мы воображаем, что мобильность — это пересечение границ, как будто сначала появились границы, а мобильность — потом» [7].
