Печальный порядок, стр. 28
Правительство знает мало или почти ничего о китайцах, которые составляют промышленный костяк этих поселений; а подавляющее большинство их ничего не знает о правительстве. Мы знаем, что каждый год прибывает некоторое число китайцев и что некоторое число уезжает; но как долго они остаются, сколько из них возвращается во второй раз, о чем они думают и чего желают, — обо всем этом мы ничего не знаем. <…> Мы полагаем, что огромное большинство китайцев, приезжающих работать в эти поселения, возвращаются на родину, так и не узнав ясно, есть ли в них правительство или нет [185].
Законодательное собрание наконец приняло в 1869 году постановление о подавлении тайных обществ, а в 1877 году учредило Китайский протекторат, которому предстояло управлять иммиграционным депо и надзирать за тем, как мигранты-должники подписывают трудовые контракты. Депо, однако, отдали на откуп частным брокерам, и ими пользовались менее 10 % мигрантов, большинство которых по обыкновению утверждали, что оплатили собственный проезд. Позднейшее расследование 1890 года, вновь заключив, что «злоупотребления нынешней системы скорее надуманны, чем реальны», все же настаивало, что вмешательства китайского правительства и недобросовестные действия брокеров «самого ничтожного сословия», оказывавших на мигрантов неподобающее давление, нарушали работу подлинно свободного рынка [186]. В нем утверждалось: «Важно, чтобы кули был свободным деятелем, вольным выбирать занятие и страну, которые он предпочитает» [187]. Для этого предлагалась разветвленная система управляемых правительством депо от Китая до Сингапура, которые направляли бы мигрантов прямо к местам назначения после подписания контрактов в Китае.
В этих спорах само значение «свободного» рынка или «свободного» труда становилось столь же туманным, как и сама практика миграции. Но представление о китайцах как о некоем препятствии свободе все реже ставилось под сомнение. Это представление стало одним из главных доводов в пользу вполне конкретных границ, которые разделили бы мир на географические ареалы свободных мигрантов и кули. В 1879 году Дэвид Бейли, некогда консул США в Гонконге, которому поручалось не допускать выезда проституток, а теперь служивший в Шанхае, выбрал материалы из текущих споров о контрактной кабале и продаже женщин и детей и написал пространный трактат о китайском рабстве и наложничестве, который препроводил в Государственный департамент США с комментарием: «Если китайская эмиграция в Соединенные Штаты должна продолжаться и расти, при том что рабство или квазирабство и наложничество ей врождены и пронизывают все ее черты и устройство, так что их можно назвать нерасторжимой частью ее нынешней системы, — то не предмет ли это, к которому американским государственным мужам следует обратиться с некоторой тревогой?» [188] Как бы его ни понимали, рабство было свойством, внутренне присущим китайскому обществу.
К этому времени комитеты и политики в Соединенных Штатах уже не нуждались в убеждении. Образ кабального азиатского кули стал неотъемлемой частью публичной культуры в колониях белых переселенцев. Сама природа китайского общества делала невозможным, чтобы китайцы были свободными мигрантами. Свободы, определяемой коммерческими сделками, может быть достаточно для колониальных плантаторов и капиталистических магнатов, но не для проживания в цивилизованной нации самоуправляющихся равных. Тот самый надзор, который чиновники и плантаторы считали необходимым для обеспечения минимального уровня свободы, помог пометить азиатов как по своей природе неспособных пользоваться свободой самостоятельно, как нечто иное, нежели «настоящие» иммигранты. По сей день бинарная оппозиция свободного и порабощенного продолжает определять попытки вписать азиатов в историю иммиграции западных стран переселенцев. Ее просто переворачивают с ног на голову, чтобы представить их свободными индивидами, мечтающими осесть, жаждущими свободы, высвобождающими накопленные силы и «разбивающими кору обычая» [189]. Изображать их как законтрактованных работников, временных мигрантов или иным образом включенных в сети обязательств, а не в индивидуалистическую свободу, значило бы «категорически исключить их из американской иммиграционной истории» [190]. Многочисленные промежуточные варианты между кули и свободными переселенцами, приехавшими по собственной воле, тихо стираются, скрытые ореолом незаконности и неловкости [191].
4
Национализация миграционного контроля
Семидесятые годы XIX века обычно считают вершиной миграции по принципу laissez-faire в атлантическом мире, если не во всем мире. Но даже если прямое ограничение было на минимуме, именно тогда эксперименты предыдущего полувека наконец сложились в основные рамки современного миграционного контроля. Идеал свободной миграции заменил идеал миграции как торговли, и национальное государство стало единственным законным источником идентификации и контроля. В Азии уже прочно утвердились институты, призванные обеспечивать свободу миграции и ограждать ее от злоупотреблений, которые приписывались деспотическим режимам и бессовестным посредникам. В атлантическом мире частная организация миграции все чаще считалась нелегитимной, если ее устроители не были готовы сотрудничать с официальным надзором. 1870-е годы были не просто периодом ограниченного государственного вмешательства, а временем, когда прочно установились приемлемые формы частного и официального регулирования и граница между ними.
История того, как удостоверение личности и контроль за мобильностью сосредоточились в руках национального государства, в конечном счете — часть гораздо более широкой истории: создания международной системы государств и появления современного гражданина. Для миграционного контроля из этой истории прямо важны юридическую и политическую борьбу против местного и корпоративного регулирования, возникновение современного паспорта и наступление на транснациональные институты и сети мигрантов, которым предпочли крупные транспортные компании и официальные благотворительные организации как самые законные формы частной организации. Во всех этих случаях введение национального контроля оправдывалось утверждением, что миграция в конечном счете — международное дело, которое должно регулироваться национальными правительствами, а не местными институтами с низкой подотчетностью. Эта централизация была настолько успешной, что к 1920-м годам национальные границы потеснили даже расстояние, стоимость поездки и местные институты и сами стали главным препятствием для мобильности. Суверенное национальное государство стало одновременно и главной опорой, и главным препятствием глобальной интеграции.
Миграция в международном праве
1870-е годы были также периодом, когда идея сношений достигла своего пика в международном праве, особенно среди юристов-англофилов. На рубеже XVIII и XIX веков под сношениями обычно понимали переплетение торговых и дипломатических отношений между нациями. К середине столетия торговля и миграция стали сердцем сношений. Политические отношения рассматривались не столько как аспект сношений, сколько как процесс, посредством которого обычаи и обыкновения сношений преобразовывались в договоры и право (или же подрывались, если политика была непросвещенной). Такое переосмысление сношений как доправового выражения естественных процессов вполне соответствовало идеалам laissez-faire. Но международные юристы видели в сношениях не довод против регулирования, а источник кодифицируемого международного права: стоит его открыть — и оно послужит дальнейшему совершенствованию сношений. Многие юристы утверждали, что сама возможность международного права зависит от существования сношений между государствами. Но, как следует из этой формулировки, в конечном счете они в еще большей степени зависели от существования сообщества отдельных и равных суверенных государств как основного субъекта международного права. Действительно, существование государств принималось как данность, тогда как обыкновения и законы сношений рассматривались как незавершенная работа. Но этот прогресс так и не был завершен, и к концу века уважение к суверенным властям в значительной степени перевесило нереализованные притязания сношений [192]. Но и этот новый приоритет национального суверенитета все еще приходилось обосновывать достоинствами и необходимостью сношений.
