Печальный порядок, стр. 27
Огласка и дипломатическое давление, порожденные этими инцидентами, вынудили Макао и Гонконг полностью подавить контрактную вербовку рабочей силы. Вскоре Китай подписал с Перу и Испанией договоры о дружбе и торговле, которые разрешали свободную миграцию между этими странами, хотя до 1900 года этим воспользовались немногие мигранты. Китай по-прежнему допускал законтрактованную эмиграцию, но только в рамках двусторонних соглашений с жесткими условиями, которые превращали ее в вопрос международных отношений, а не собственности и частного контроля. Для Японии разбирательство по делу María Luz стало важным шагом в ее долгом восхождении, позволившим ей выйти из «Азии» и быть причисленной к цивилизованным народам. Японский трибунал взял на себя право определять, где проходит граница между рабством и свободой, тогда как Индия и Китай по-прежнему зависели от внешнего надзора.
Миграция в тени
За взаимными обвинениями, шкурными интересами и перекладыванием вины на вербовщиков-посредников (местных азиатских вербовщиков) и субподрядчиков трудно разглядеть, как на самом деле происходила вербовка мигрантов. Практики миграции тонули в риторике, не укладываясь в категории добровольного или принужденного. Вербовщики были вынуждены скрывать, как устроена их работа, чтобы удовлетворить формальные требования расследований о свободе мигрантов. Это еще больше укрепляло представление о всякой азиатской, и особенно китайской, миграции как о чем-то незаконном и несвободном и даже скрывало сам факт существования китайской миграции, не связанной с контрактной кабалой.
В 1854 году начальник порта Гонконга писал, что свободный эмигрант и кули «понимаются как совершенно разные люди: первый — это лицо, оплатившее свой проезд, а второй — тот, чей проезд был оплачен за него по соглашению» [177]. Но, по-видимому, подавляющее большинство мигрантов занимало деньги у родственников, друзей, компаний и вербовщиков, чтобы оплатить проезд до таких мест, как Калифорния, Виктория и Сингапур, без формального контракта. Большинство этих сделок оставалось незамеченным для чиновников. Более того, после скандалов с кули и введения регулирования неведение об условиях миграции стало официальной позицией гонконгских властей — во многом так же, как ранее китайские чиновники не желали обсуждать эмиграцию. В 1881 году, отвечая на запросы Австралии сообщить, свободна ли китайская эмиграция или нет, генеральный прокурор Гонконга лишь заявил, что с ним многократно консультировались о значении контрактной эмиграции и ее отношении к долговым обязательствам. Его ответ сводился к тому, что он может высказываться только о конкретных случаях, а не о гипотетических [178]. Лишь в 1910 году Гонконг официально признал, что многие китайцы участвовали в эмиграции «кангани», при которой вернувшийся мигрант оказывал помощь новым эмигрантам [179].
Сама процедура, удостоверявшая «свободу» эмигрантов, загоняла реальную организацию эмиграции в подполье. Например, после того как в 1862 году в США были приняты законы, запрещавшие американским судам участвовать в торговле кули, консулы должны были досматривать каждое американское судно, покидавшее Гонконг, чтобы удостовериться в добровольности всех пассажиров. Поначалу консулы не понимали, что от них требуется. В 1869 году, столкнувшись с более чем двумя сотнями китайцев, завербованных для работы на сахарных плантациях юга, американский консул писал в Государственный департамент: «Что такое свободный и добровольный мигрант?» Государственный департамент не мог дать никакого совета [180]. К 1871 году консулы выработали ритуализированную процедуру, сходную с той, что была призвана демонстрировать свободу в Индии и Макао. Консул поднимался на борт судна непосредственно перед отплытием и задавал каждому мигранту следующие вопросы:
В: Кто побудил тебя ехать?
О: Никто.
В: Почему ты едешь?
О: Потому что хочу получать больше и быть свободным человеком.
В: Кто продал тебе билет?
О: Старший.
В: Ты подписывал какой-нибудь контракт, обязывающий работать в Америке в счет оплаты билета?
О: Нет.
В: Ты заключал какие-либо договоренности о своей работе после прибытия в Калифорнию?
О: Нет.
В: Значит, ты безоговорочно заявляешь, что не связан никакими обязательствами ни перед кем, которые обязывали бы тебя работать на кого-либо определенного в Соединенных Штатах?
О: Заявляю [181].
Рассел Конвелл, баптистский священник, записавший этот разговор, утверждал, что эмигранты на самом деле покупали билеты через посредников у местных чиновников, закладывая свои семьи как гарантию возврата долга. Затем посредники обучали мигрантов, как правильно отвечать на вопросы [182]. Сама процедура, призванная гарантировать свободу, превращала миграцию в уловку, независимо от действительного статуса каждого мигранта.
Неясность вокруг миграции еще больше усугубляли брокеры и вербовщики, которые манипулировали лексикой «кули» и «свободы» в конкуренции друг с другом и в попытках ускользнуть от надзора. Например, в 1876 году гавайское правительство разрешило двум китайским компаниям в Гонолулу вербовать законтрактованных рабочих для сахарных плантаций. К 1878 году китайцы в Гонконге и Кантоне публично обвиняли вербовщиков с Гавайев в работорговле. Правительство Гонконга отказалось выдать им лицензию на вербовку, а чиновники в Кантоне арестовали двоих из них. Тем временем законтрактованные рабочие отправлялись на Гавайи из китайского порта Вампу на судах, зафрахтованных принадлежавшей китайцам Китайской торговой пароходной компанией. Пекин распорядился провести расследования: посланник Чэнь Ланьбинь — в Гонолулу, генерал-губернатор Лю Куньи — в Гуандуне. Последний утверждал, что все эмигранты оплатили собственный проезд и отбывали на условиях, ничем не отличавшихся от тех, на которых эмигранты уезжали в Сан-Франциско или Сингапур, хотя и не уточнил, что это были за условия. Пресса в Гонконге и на Гавайях, однако, обвиняла Китайскую торговую пароходную компанию в том, что она манипулировала общественным мнением и вступила в сговор с местными китайскими чиновниками, чтобы добиться ареста конкурентов. В конечном счете никто не знал, кто чьи интересы защищал и как этих рабочих вербовали, — известно было лишь, что они оказались на Гавайях с пятилетними контрактами [183].
В Сингапуре чиновники, плантаторы и городские купцы были более непосредственно заинтересованы в устойчивом притоке рабочей силы, и скандалы вокруг кули в итоге вылились в законодательство, нацеленное на регулирование самостоятельных китайских организаций труда, а не контрактной кабалы как таковой. Начиная с 1868 года несколько законопроектов о регистрации пассажиров и иммигрантов, предложенных в законодательном собрании Сингапура, были отклонены — в основном на том основании, что они стали бы бесполезным расходом, который помешал бы удовлетворять растущий местный спрос на рабочую силу. При этом все стороны спора, включая городских китайских купцов, подававших петиции об усилении защиты мигрантов, сходились в необходимости ограничить власть «тайных обществ» и нерегулируемых брокеров над мигрантами. В петиции европейских плантаторов 1873 года настаивалось, что свободный рынок — лучшая защита, поскольку, стоит иммигранту выйти из-под влияния тайных обществ, как «конкуренция за труд столь велика, что вновь прибывший иммигрант получает совершенную защиту от вымогательства и несправедливых условий найма. Единственная грозящая ему опасность состоит в том, что его — до высадки или после — могут поспешно и обольщениями склонить к обязательствам работать в странах за пределами этого поселения и по неведению отправить прочь, за пределы влияния и защиты наших законов» [184]. Китайские же брокеры скорее хотели контрактов и депо, чтобы пресечь побеги. Комиссия, назначенная в 1874 году для расследования вербовки, не нашла убедительных свидетельств серьезных злоупотреблений в существовавшей системе, но тем не менее по-прежнему беспокоилась об отсутствии правительственного надзора:
