Печальный порядок, стр. 26
Система, подобная системе Бонэма, была в конце концов принята как решение, «менее отвратительное для наших представлений о свободе и менее наводящее на мысль о злоупотреблениях» [166]. С какой бы точки зрения ни смотреть, положение китайцев в отсутствие британского вмешательства мыслилось как деградация и рабство. Действительно, сама коммерциализация, на которой держался цивилизаторский потенциал законтрактования, стала источником китайской испорченности.
Начиная с 1855 года правительство Гонконга также приняло ряд пассажирских законов, основанных на законах Индии и Англии, чтобы лучше регулировать торговлю законтрактованными рабочими. Они требовали, чтобы смотритель порта удостоверялся, что все пассажиры едут добровольно, чтобы все брокеры имели лицензии, и, после 1858 года, чтобы британские суда не перевозили эмигрантов за пределы Британской империи. Как и предсказывала Комиссия по землям и эмиграции, большинство этих мер лишь вытеснили вербовку в Макао, особенно для Кубы и Перу. Британская военная оккупация Гуандуна с 1858 по 1861 год во время войны «Эрроу» (также называемой Второй опиумной войной) создала возможность, которая, как полагали чиновники, предоставит «большие удобства для ведения эмиграции на справедливых и гуманных принципах» [167]. Европейцы работали с местными китайскими чиновниками над созданием системы надзора, подобной индийской. Генерал-губернатор Лао Чунгуан в апреле 1859 года издал приказы местным магистратам наказывать всех похитителей, убеждаться, что эмигранты осведомлены обо всех условиях контракта, и заверять мигрантов, что правительство не возражает против их отъезда с иностранцами после того, как обе стороны дали согласие. В октябре были созданы эмиграционные депо, требующие не менее сорока восьми часов пребывания, в течение которых мигранты подвергались совместному осмотру китайскими чиновниками и эмиграционными агентами и получали возможность подумать более тщательно перед подписанием контракта. В том же месяце публичное заявление генерал-губернатора описывало эти правила и объясняло мигрантам, что «их эмиграция добровольна и совершенно отличается от той, которую проводит похититель, продающий своих собратьев. Чтобы это злодейство было остановлено и различие между ним и первой стало очевидным для всего мира, следует предусмотреть такие средства расследования и проверки, которые ясно обозначат это различие» [168].
Сотрудничество в регулировании эмиграции не обязательно означало общее понимание. Во время переговоров о надлежащих правилах князь Гун из Цзунли ямэня (китайского ведомства иностранных дел) также отличал трудовых эмигрантов от других мигрантов, настаивая, что «хотя они наняты иностранцами и получают ежемесячное жалованье, они не продают свой труд иностранцам, их следует рассматривать так, как если бы Китай одалживал их иностранным государствам для использования. Поэтому, даже покинув родину, они по-прежнему имеют право на защиту со стороны китайского правительства» [169]. Этот новый надзор, который для европейцев означал гарантию свободы эмигрантов, для китайцев был способом утвердить юрисдикцию правительства перед лицом других держав и над самими мигрантами. Те, кто отправлялся без надзора, не имели права на защиту.
Законность этих договоренностей была признана в положении Пекинского договора, подписанного между Великобританией и Китаем в 1860 году, которое объявляло, что китайские подданные «имеют полную свободу вступать в соглашения с британскими подданными <…> и садиться вместе с семьями на любые британские суда в открытых портах Китая». Некоторые местные чиновники продолжали обвинять иностранцев в похищении людей, и в отчете о расследовании отмечались местные подозрения, что европейцы используют лосьон, чтобы осветлить кожу эмигрантов, завить им волосы, а затем завербовать их в иностранные армии [170]. Но Пекин, похоже, был удовлетворен новыми порядками и начал переговоры с Великобританией и Францией, чтобы оформить их в виде международной конвенции. Китай, Россия, Соединенные Штаты и Пруссия ратифицировали конвенцию в 1866 году, но французы возражали против условий, что контракты должны быть не дольше пяти лет, что после истечения контракта должен быть обеспечен обратный проезд и что эмиграционные депо не могут быть созданы без разрешения китайского правительства. Французы убедили британцев присоединиться к ним и не ратифицировать конвенцию, но Китай настаивал, чтобы условия конвенции тем не менее соблюдались при любой вербовке на территории Китая.
Международный надзор
Надзор было трудно поддерживать в международных условиях побережья Южного Китая. Китайские депо использовались редко, поскольку вербовка через Макао полностью обходила эту систему. Португальские власти действительно издавали правила, похожие на те, что действовали в Индии и Китае, но большинство наблюдателей утверждали, что их соблюдение было не более чем фарсом. К концу 1860-х годов европейцы и китайцы в Гонконге часто протестовали против деятельности в Макао. Поскольку британским судам было запрещено перевозить эмигрантов из Макао, британцы были мало заинтересованы в том, чтобы отстаивать свободу эмигрантов отправляться из любого порта по их выбору. В этих условиях отзывы о китайских кабальных контрактах становились все более негативными: торговлю законтрактованными рабочими изображали как злоупотребление и посягательство на личную свободу и требовали государственного вмешательства, которое выходило далеко за рамки благожелательного нейтралитета индийского правительства.
В 1867 году член Законодательного совета Гонконга Дж. Уиттолл утверждал, что даже строго контролируемую эмиграцию из Гонконга следует запретить, поскольку она позорит репутацию колонии. Кабальные контракты также должны быть признаны недействительными в британских судах, потому что «они перекладывают ответственность за задержание несчастного кули с плеч его похитителей на плечи официальных властей. <…> Пусть добровольная эмиграция, и только она, будет из Китая так же свободна от контроля, как из Ирландии, но пусть будет признано уголовным преступлением для британских подданных помогать, подстрекать или каким-либо образом содействовать контрактам на подневольное услужение сроком на несколько лет» [171]. Лондонские чиновники, озабоченные оправданием индийского законтрактования, отклонили эти возражения. Исполняющий обязанности министра колоний Генри Джон Болл в Лондоне ответил, что при существующих порядках китайские эмигранты знали, на что идут. Он винил в проблемах строгость существующих правил и даже надеялся, что «можно было бы установить единообразную форму контракта на условиях, более справедливых по отношению к плантаторам, чем те, что были приняты Пекинской конвенцией [1866 года], которая привела к почти полному прекращению честной и открытой эмиграции и бросила торговлю в руки бессовестных лиц, которым нет дела до китайского правительства или их конвенции, тем самым фактически усугубляя зло, которое она должна была подавить» [172]. В более умеренных выражениях министр колоний, герцог Бекингем, добавил, что приостановка эмиграции из Гонконга вызовет серьезные международные осложнения. Он настаивал, что британское правительство выполнило свой долг перед мигрантами, просто удостоверившись, что они подписали свои контракты добровольно и понимали свое решение [173].
Мнения в Гонконге было не так легко успокоить. Серия скандалов в начале 1870-х годов привела к международному давлению, возглавляемому британцами и китайцами, чтобы остановить торговлю рабочей силой из Макао, особенно на Кубу и в Перу. В 1870 году законтрактованные рабочие, вывезенные из Макао на французском судне Nouvelle Pénélope, взбунтовались и убили нескольких матросов. Затем судно пришвартовалось в Гонконге, где мировой судья объявил, что эмигранты были увезены против их воли и их бунт был оправдан. Тем не менее французский консул потребовал, чтобы Китай выплатил компенсацию за убитых матросов, даже если сами бунтовщики не будут наказаны. Британский судья возражал, что законы против рабства должны быть универсальными и уважаться французами и китайцами, но в конечном итоге признал, что не имеет юрисдикции в отношениях между Китаем и Францией. Китай согласился выплатить компенсацию [174]. Но это событие и бунт на Dolores Ugarte, вышедшем из Макао в том же году, побудили чиновников нескольких стран выступить против Макао. Губернатор Гонконга попытался помешать всем судам, оснащенным в этой колонии, забирать китайских пассажиров в Макао. В 1873 году генерал-губернатор Жуйлинь в Кантоне попытался устроить блокаду Макао, а Пекин направил комиссию на Кубу для проверки условий жизни эмигрантов. Губернатор Макао в ответ заговорил о множестве местных рабочих мест, зависящих от эмиграционного бизнеса, и пообещал пересмотреть и реформировать процедуру лицензирования [175]. В 1874 году китайские пассажиры сбежали с перуанского судна María Luz на британское судно, стоявшее на якоре в японском порту Иокогама. Японские власти учредили трибунал, чтобы решить, следует ли вернуть их на María Luz, заслушав противоположные аргументы представителей Великобритании и Перу. Апеллируя как к «универсальному закону», так и к японским законам против рабства, трибунал решил, что китайцев не следует принуждать к повторной посадке на судно против их воли. Несколько европейских консулов в Японии (кроме британского и американского) протестовали против неправомерности этого разбирательства и отсутствия юрисдикции у японцев, но решение не было отменено [176].
