Печальный порядок, стр. 25
Как и Индия, Китай казался благоприятным местом для найма рабочих из-за коммерциализированной сельской экономики и высокой плотности населения. Но отдельные попытки вербовать рабочих с 1810-х до середины 1840-х годов были в основном безуспешны. Ограничения для иностранных купцов мешали европейским вербовщикам действовать на материке, а конкуренция со стороны китайских вербовщиков ограничивала европейскую активность даже в Сингапуре. После Опиумной войны 1842 года появление Гонконга и новых договорных портов привело к новым попыткам работать с материкового Китая. В 1851 году британские чиновники начали изучать возможность законтрактовывать рабочих из Южного Китая для работы в Карибском бассейне. Из самых разных отчетов уже было известно о широкомасштабной, организованной самими китайцами трудовой миграции на рудники и в сельскохозяйственные районы Юго-Восточной Азии на протяжении предшествующих ста лет, а также о распространенных схемах финансирования, при которых проезд мигрантов оплачивался заранее в обмен на год работы за границей [155]. Эту миграцию часто называли «свободной» и даже сравнивали с европейской в ее пользу. Еще в 1876 году, отвечая на вопросы калифорнийского расследования об условиях китайской миграции, американский посланник в Пекине Уильям Уильямс признавал, что многие мигранты брали на себя долги и другие обязательства, чтобы оплатить переезд, но считал это положительным следствием рыночных сил и политической сдержанности Китая и Соединенных Штатов по сравнению с аристократиями, крепостными и депортациями Европы:
Среди китайцев нет каст, нет, с одной стороны, привилегированного класса или титулованной аристократии, притязающих на власть над крепостными, и нет рабов — с другой; следовательно, ни у одной части общества нет власти избавляться от своих дармоедов, преступников, пауперов или бесполезных рабов, отправляя их в другие земли. Те, кто прибывает в Калифорнию, — свободные люди, бедные, невежественные и, правда, нецивилизованные, но легко управляемые и не склонные каким-либо образом создавать беспорядки, надеющиеся получить хорошую цену за свой труд. <…> Императорское правительство так же не в силах контролировать передвижение своих подданных или удерживать их на своей территории, как президент не в силах удержать наших граждан; ни та, ни другая власть не могут контролировать или ограничивать эмиграцию и поездки [156].
В 1853 году британское Министерство иностранных дел спросило своих консулов на побережье Южного Китая, следует ли привлекать китайцев к миграции в Вест-Индию контрактами и авансами или оставить ее «полностью свободной и нестесненной». Консулы единодушно согласились, что контракт и денежный аванс необходимы, чтобы побудить китайцев отправиться в неведомую землю [157]. Дело было не в том, что китайцы бедны и не знают о миграции, а в том, что у них уже был доступ к развитым миграционным сетям и сильная коммерческая сметка. Вербовка для Вест-Индии должна была стать конкурентоспособной.
Первые попытки вербовки в Амое (Сямыне), выбранном из-за давних традиций трудовой миграции, не только не выдержали конкуренции, но и вызвали беспорядки против западных компаний, которые их предприняли. Главные жалобы состояли в том, что нанятые компаниями китайские вербовщики были людьми со стороны, которые прибегали к похищениям и обману [158]. Действительно, такие практики, вероятно, были необходимы, чтобы завербовать китайцев в неведомые земли на условиях гораздо менее выгодных, чем в Юго-Восточной Азии, хотя нельзя сбрасывать со счетов и влияние слухов, распространяемых конкурирующими вербовщиками. Британцы отступили в Гонконг, где, несмотря на неоднократные усилия в течение следующих пятнадцати лет, так и не смогли наладить вербовку по контракту на выгодных условиях и без «злоупотреблений».
Для многих европейцев китайское государство было главным препятствием для гладкого режима свободной эмиграции. Они считали его чрезмерно авторитарным и противником свободных сношений, но при этом неспособным проводить в жизнь собственные законы против эмиграции. Действительно, обсуждать эту тему с китайскими чиновниками было трудно: неловко обсуждать регулирование миграции, которая официально запрещена. После ухода из Амоя Министерство колоний поручило губернатору Гонконга Джону Боурингу уведомить консулов в Китае, что они не должны помогать вербовке кули, но «если китайские подданные по своей собственной воле предпочтут рискнуть наказанием, положенным за нарушение закона <…> вы не обязаны препятствовать таким действиям или даже открыто показывать, что вам о них известно, поскольку обязанность китайского правительства — проводить в жизнь свои собственные законы» [159]. Но такое отношение оказалось недостаточным, чтобы отвести потоки рабочей силы от конкурирующих вербовщиков в Китае или Макао. Действительно, получить постоянный приток «свободных» эмигрантов в международной сфере, за пределами регулирующих усилий любого отдельного правительства, оказалось трудно. В отчете 1853 года Комиссары по колониальным землям и эмиграции опасались, что усиление регулирования в Гонконге загонит вербовщиков в Макао, а мигрантов — в места за пределами Британской империи. Но они также беспокоились применительно к Китаю, что «было бы трудно бороться со злоупотреблениями, которые происходят при сборе иностранных эмигрантов в иностранном государстве, имеющем собственную политическую и судебную организацию и ревниво оберегающем ее от любого вмешательства» [160].
В то же время присутствие китайцев в Гонконге, вне контроля китайского государства, не было гарантией их свободы. Напротив, это лишь порождало новые способы изображать мигрантов несвободными и виновными в злоупотреблениях, от которых они же страдали. Уже в 1840-е годы гонконгские чиновники, обеспокоенные все еще непрочным контролем над островом, утверждали, что, как только китайцев освободят от деспотического контроля китайского государства, можно ожидать лишь, что народ, не привыкший к самоограничению, снова впадет в бандитизм и распущенность. Сам акт перемещения отбирал именно таких людей. Как писал в 1846 году секретарь по делам китайцев Чарльз Гутцлафф: «Вполне естественно, что порочные, праздные и дурные личности с соседнего материка и островов стекаются в колонию, где можно заработать немного денег. Это бродячий сброд, который совершает грабежи везде, где это сходит с рук; их нельзя считать оседлыми, и они привыкли приходить и уходить в зависимости от состояния торговли» [161]. Губернатор Боуринг позаимствовал этот образ для объяснения амойских бунтов, утверждая, что эмиграция стала такой привычкой, что город был перенаселен «праздными, бродячими и распутными», которые, подстрекаемые жадными западными вербовщиками, делали невозможным установление «спокойной, устойчивой и прогрессирующей системы хорошо продуманной эмиграции, дающей время для надлежащего отбора и подобающей организации подходящих групп китайцев» [162].
Британские чиновники также считали китайские обычаи и экономическую практику препятствиями для миграции, свободной от злоупотреблений, даже когда эти обычаи казались похожими на основные принципы свободных контрактов. Вест-индские плантаторы настойчиво требовали женщин-эмигранток, чтобы создать менее «развращенное» рабочее население. Джеймс Уайт, агент по эмиграции в Китае, утверждал, что это возможно только путем выплаты вознаграждений мужчинам, путешествующим с женами. Это основывалось на представлениях, что существуют культурные ограничения на женскую эмиграцию и что продажа женщин и детей широко распространена в китайском обществе. Уайт пришел к выводу, что различие между браком и рыночной сделкой незначительно, а рабство неотличимо от патриархального контроля над домохозяйством. Заполучить эмигранток можно было, лишь приспособившись к местным обычаям [163]. Это привело к некоторым дискуссиям и этнографическим отчетам о том, существует ли в Китае надлежащий брак. Комиссары по колониальным землям и эмиграции в конце концов согласились с Уайтом, добавив: «Что бы ни думали о состоянии нравственности, которое делает это возможным, мы не можем не указать, что, насколько это касается женщины, результатом будет ее подъем из рабства у китайцев к свободе по британскому закону <…> Мы не можем не надеяться, что эти соображения будут сочтены существенным различием между мерами, рекомендованными г-ном Уайтом, и работорговлей» [164]. Однако губернатор Гонконга Джордж Бонэм возразил, что план г-на Уайта «несомненно породил бы <…> торговлю, мало отличающуюся от работорговли», утверждая, что «предложение премии без какого-либо официального контроля — опасный эксперимент с таким продажным и жадным до денег народом, как китайцы». Он добавил, что если такой план будет реализован, и «британский представитель власти должен тщательно расследовать каждый случай такого брака; стороны должны быть приведены к нему, а женщина тщательно и строго допрошена перед погрузкой, и ею должно быть сделано и подписано заявление о том, что она свободная и добровольная эмигрантка, что она свободно и добровольно вышла замуж за своего нынешнего мужа и что никакое принуждение или иное воздействие не применялось, чтобы побудить ее к этому. Без какого-либо официального контроля такого рода план был бы плохим, ибо предложение такой премии без официальной проверки — опасный эксперимент с таким продажным и жадным до денег народом, как китайцы» [165].
