Печальный порядок, стр. 23

В целом эти исследования и расследования не дали ясного ответа на эти вопросы. То ли из-за пристрастности свидетельств, то ли из-за непрозрачности миграционных практик, которые нелегко уложить в бинарную оппозицию свободы и несвободы, вопрос о степени «свободы», которой пользовались законтрактованные мигранты, остается спорным. Попытки описать законтрактование в категориях свободного и несвободного приводили лишь к крайне двусмысленным картинам, самая конкретная из которых — ярлык «псевдорабства» [142]. Но, несмотря на разногласия о природе опыта законтрактования и последствиях государственного надзора, по-видимому, все согласны в том, что официальный надзор за условиями заключения контракта, перевозки и труда необходим, чтобы гарантировать свободу. Оптимальная мера свободы может обсуждаться, но по крайней мере плантаторы, гуманисты, чиновники и сами мигранты сходились в том, что мигранты должны быть здоровыми и крепкими, завербованными без обмана и без особых поводов для насилия. Иными словами, какой бы ни была риторика laissez-faire, присутствие государства, сдерживавшее действия недобросовестных частных участников, считалось главным гарантом и прав мигрантов, и крепкого рынка труда — необходимым условием существования «свободного мигранта». Однако за пределами этого понимание свободы оставалось спорным и внутренне противоречивым.

Законтрактование индийцев

Планы привезти законтрактованных индийцев в сахарные колонии Индийского океана и Карибского бассейна появились сразу после отмены рабства в Британской империи в 1834 году. Столь же быстро возникла и критика этих планов. Обе стороны взывали к идеалам свободы, прогресса и высших интересов империи. Сторонники контрактной системы говорили, что законтрактование необходимо для прогресса и процветания всех частей империи. Контракты и денежные авансы «освобождали» бедных мигрантов, позволяя им перемещаться по империи туда, где они могли трудиться с наибольшей пользой для себя и своих нанимателей. Законтрактование могло смягчить бедность и перенаселенность в Индии и одновременно восполнить нехватку рабочих рук в сахарных колониях, позволив британским плантациям вновь соперничать с плантациями рабовладельческих колоний вроде Кубы и Бразилии. Подавлять право индийцев свободно передвигаться и заключать контракты значило подрывать британские идеалы. Как писала в 1838 году в бенгальское правительство одна калькуттская фирма, заинтересованная в эмиграции, «это вопрос о правах британских подданных (в принципе — всех британских подданных) — праве доставлять свой ручной труд на самый производительный рынок <…> любая иная политическая доктрина, даже если практически она сейчас распространяется лишь на один определенный класс людей, очевидно, должна быть распространима и на все прочие классы; и утверждать ее в настоящем случае значило бы создать прецедент самого опасного свойства для конституционной свободы» [143].

Противники законтрактования опирались на идеалы и институты аболиционистского движения. Они возражали, что ограничения личной свободы, заложенные в контрактной системе, роднят ее с рабством. Никакая промежуточная, частичная свобода не признавалась. Посягая на свободу, вербовка законтрактованных рабочих посягала и на человечность, семью и христианство. Империя, утверждали они, обязана защищать своих колониальных подданных и обеспечивать их благополучие. Это особенно касалось тех, кто по невежеству или из-за принуждения не мог сам защитить себя от авантюристов и своекорыстного капитала.

В этих ранних опытах законтрактования частные компании получали почти полную свободу вербовки в Индии; от них требовалось лишь привести потенциального мигранта к местному магистрату, который должен был удостовериться, что тот едет добровольно. Работой этих компаний не был доволен почти никто. Только острову Маврикий в Индийском океане удалось получить стабильный приток рабочих. Но даже там плантаторы жаловались на плохой отбор, из-за которого им доставались «отбросы индийских базаров» [144]. Аболиционисты указывали на такие злоупотребления, как похищения, обман и высокая смертность в пути. Споры и недовольство были столь велики, что в 1838 году Министерство колоний приостановило вербовку до расследования условий на Маврикии и в Индии (в том же году первая комиссия была отправлена в Канаду для расследования условий атлантического перехода). Члены следственной комиссии и чиновники Министерства колоний в Лондоне разделились во мнениях почти так же, как лагеря сторонников и противников контрактной системы, и итоговые доклады в основном закрепили аргументы каждой из сторон. После долгих проволочек в 1842 году были составлены правила, поставившие вербовку под государственный надзор (в том же году был принят значительно пересмотренный пассажирский закон, установивший более строгий надзор над атлантическими перевозками, хотя и с гораздо меньшими спорами). Законтрактованная эмиграция сперва была разрешена только на Маврикий, но к концу десятилетия ее распространили на Карибский бассейн и Малайю — этому способствовала постепенная отмена британских тарифных преференций для колониального сахара, из-за чего карибские плантаторы еще отчаяннее нуждались в дешевой рабочей силе.

По мере того как законтрактование становилось устоявшейся практикой, сила возражений слабела. Отчасти потому, что аболиционистское и антиконтрактное движение разошлось во мнениях о том, как отвечать на отмену преференций и установление свободной торговли. Упадок некоторых сахарных колоний после отмены рабства подорвал утверждения аболиционистов о превосходстве свободного труда, и они обнаружили, что большинство освобожденных рабов (и колонизованных азиатов) не спешили усваивать «цивилизованные» и христианские привычки [145]. Но важнее было то, насколько последующие доклады и официальные позиции сумели задать рамки спора в пользу регулируемого законтрактования. Аргументы сторонников контрактной системы о том, как полезно предоставить контрактам и рынку самим «освобождать» потенциальных мигрантов, подавались как структурные истины. Возражения против законтрактования дробились на ряд «злоупотреблений», которые можно было ограничить надзором и регулированием. К 1864 году правила предшествующей четверти века были сведены в единый закон, который продолжал пересматриваться до 1880-х годов. Его положения включали надзор со стороны агентов и «протекторов», назначаемых колониальными правительствами; создание в портах депо, где мигрантов можно было осматривать и регулировать их распределение; медицинские освидетельствования; расследования магистратами условий, на которых подписывался контракт; перечисление конкретных условий, подлежащих включению в контракты; лицензирование субвербовщиков; регулирование условий на борту судна и определение законов, которые должны были принять в колониях назначения, прежде чем эмиграция будет разрешена. Хотя ранние законы о законтрактовании развивались одновременно с британскими пассажирскими законами, направленными против злоупотреблений в Ливерпуле, атлантические законы в итоге не пошли дальше лицензирования брокеров и проверки условий на судах, да и исполнялись они все более сокращавшимся корпусом чиновников. Прогрессивное государство впервые утвердилось именно в Азии [146].

Эти правила устанавливали не столько прямое государственное вмешательство, сколько рамки приемлемого здоровья, добровольности, ответственности и прозрачности. Внутри этих рамок злоупотребления можно было свести к минимуму, а участников — рассматривать как свободных и самостоятельных действующих лиц. Как наставлял протекторов в Индии вице-губернатор Бенгалии: «Протектор не должен сам начинать никаких действий. Его власть должна ограничиваться пресечением любых злоупотреблений: наблюдением за тем, чтобы действующие законы и правила соблюдались должным образом, и защитой кули от обмана или насилия <…> Агент [колоний назначения] должен блюсти интересы колоний, а протектор — интересы кули» [147]. Эта позиция официально определялась как «благожелательный нейтралитет» — представление о том, что надлежащая роль правительства состоит в мягком надзоре ради честной игры, чтобы никто из участников не посягал на свободу других или на рынок. Это помогло направить последующие споры на вопрос об эффективности такого регулирования, а не о правомерности самого законтрактования. Повторявшиеся официальные расследования лишь подтверждали «объективность» государственного надзора, позволяя сторонникам и противникам контрактной системы заполнять комитеты и высказываться, — при этом правительство выступало беспристрастным посредником. Пока спор продолжал строиться как выбор между рабством и свободой, новые осмысления законтрактования не поощрялись, и любые действия правительства в пользу свободы помогали поддерживать предпосылку, что законтрактование — не новая форма рабства.