Печальный порядок, стр. 22
Свободный контракт, свободный труд
В XVIII веке мигрантов через Атлантику перевозили главным образом как товар: рабы, законтрактованные слуги, каторжники, чей труд продавался, и прочие пассажиры, которых держали на борту как груз, пока родственники или будущие наниматели не оплачивали их проезд (последних иногда называли «вольными») [135]. Упадок миграции как торговли в середине XIX века был частью более широкой борьбы за смысл понятий свободного гражданина и свободного труда. Критики обрушивались на возможность злоупотреблений со стороны нанимателей, капитанов судов и других предпринимателей, которые под прикрытием имущественного права злоупотребляли своей властью над другими людьми и наживались на ней. Свободным считался тот, кто сам распоряжается своим трудом, и только свободные люди могли служить основанием свободной нации. Одновременно смысл договора менялся: из инструмента подчинения и зависимости он превращался в акт личной свободы и согласия. Действительное трудовое соглашение больше не подразумевало передачи собственности в виде труда от работника к нанимателю внутри иерархических отношений. Скорее оно предполагало соглашение между равными, каждый из которых был свободен сдержать собственные обещания [136]. Хотя идеалы свободного договора и свободного труда покоились на сходных основаниях, в XIX веке они превратились в одну из главных линий разлома идеологической и политической борьбы во всем мире.
На рубеже XVIII–XIX веков некоторые защитники европейского законтрактования обосновывали свою позицию патерналистской благожелательностью. Они утверждали, что законтрактование дает трудолюбивым беднякам возможность, не дает им после прибытия стать обузой для общества и позволяет постепенно влиться в общину. Еще в 1835 году Александр Эверетт в пространной филиппике против неконтролируемой ирландской иммиграции писал в «Норт Американ ревью», что законтрактование встраивает мигранта в сеть взаимных обязательств, обеспечивая его службу общине и страхуя его от собственного обнищания. Сама готовность закабалить себя контрактом даже помогала отбирать мигрантов с трудолюбивым характером. Пока мигрант отрабатывает контракт, он, «получив таким образом немедленное занятие и будучи поставлен в прямое подчинение привычкам, духу и характеру американского общества, получает своего рода национальное воспитание, приобретает гражданство — как реальное, так и правовое, — и во многих случаях получает долю в правах собственности, равно как и в правах личности» [137].
К этому времени такой довод был уже проигрышным. Он не мог устоять перед доводом противников рабства о том, что свобода — предпосылка политического участия, а власть над собственным трудом — ключевой признак свободы. Еще в 1830 году общественное мнение помогло сорвать попытку ввезти на Ямайку 5000 законтрактованных европейцев, заклеймив ее как «белое рабство» [138]. Подписать отказ от части собственной свободы, даже на временный срок законтрактования, значило быть обращенным в собственность и мало чем отличаться от раба. Всё, что меньше полной свободы, не было свободой вовсе. Но позицию Эверетта лишали актуальности и новые представления о смысле договора. Даже среди сторонников долгосрочных трудовых договоров договор следовало понимать как выражение свободной воли и согласия, а не как инструмент патриархального и общинного контроля. Способность заключать договор была одновременно и мерилом, и следствием свободы и власти над собственной личностью. Даже договор о временном законтрактовании считался оправданным, если человек заключал его на основе осознанного расчета собственных интересов. Достоинство договора видели во взаимной выгоде, а не в общественной интеграции. Ограничивать круг возможных договоров, запрещая законтрактование, значило ставить пределы личной свободе.
Несмотря на широкий консенсус о том, что контракты должны быть инструментами согласия и правового равенства, к середине XIX века разногласия о том, какие качества делают контракт свободным или несвободным, только усилились. В англоязычном атлантическом мире начала XIX века решающее значение имели условия заключения контракта. Контракт считался свободным, если он заключался добровольно, без принуждения и при полном осознании последствий. Но существовало и другое понимание — особенно в северных штатах США и среди рабочих союзов, — в центре которого стояли условия принудительного исполнения. Если контракт исполняли с помощью физического принуждения или уголовных санкций, он мог считаться несвободным. Это было особенно верно, когда одна сторона подлежала уголовным санкциям, а другая — лишь гражданско-правовым и денежным взысканиям. Длительность контракта также была распространенным способом определить несвободный контракт, но в правовые определения она попадала редко. К 1870-м годам большинство государств Североатлантического региона начали запрещать принудительное исполнение трудовых контрактов иначе, чем через гражданско-правовые и денежные взыскания [139].
Этот сдвиг в понимании и использовании контрактов не произошел в трудовых отношениях между европейцами и неевропейцами. Основные предметы споров (по крайней мере, среди европейцев) об азиатском законтрактованном труде были очень похожи на те, о которых спорили в Североатлантическом регионе. К 1860-м годам эти споры отлились в относительно устойчивый свод законов и норм о трудовых контрактах, но на совершенно иных условиях, чем для европейских трудовых контрактов. Долгосрочные кабальные контракты были обычным делом в Азии и Африке; контракты часто передавались от одного работодателя другому без согласия работника, а свобода контракта по-прежнему измерялась условиями заключения, а не принудительного исполнения. Большинство законов, предусматривавших уголовное принуждение к исполнению азиатских кабальных контрактов, не отменялись и не изменялись вплоть до первой половины XX века. Различия в контрактных режимах определялись общими представлениями об инаковости самих «азиатов». И сторонники, и противники законтрактованного труда соглашались, что азиаты погрязли в устарелых обычаях под гнетом застойных деспотий, не вполне способны к самоуправлению и уж точно не свободны. Ожидать, что азиаты станут сами пользоваться «свободой», было преждевременно, если не вовсе неуместно. В доказательство достаточно было указать на то, что азиаты продолжали соглашаться на законтрактование — то ли потому, что были слишком невежественны и раболепны, чтобы желать собственной свободы, то ли потому, что не имели материальных условий для ее достижения.
И сторонники, и противники законтрактованного труда утверждали, что могут улучшить участь азиатов, но расходились во мнении, может ли законтрактование стать эффективной повитухой их освобождения. Сторонники законтрактованного труда подчеркивали, что миграция дает возможность бежать от тирании и бедности у себя дома. Контракт заставит мигрантов быть трудолюбивыми и производительными, а не праздными бродягами. Противники законтрактованного труда в равной мере сокрушались о праздности и безысходности в Азии и также были убеждены, что азиаты не способны освободить себя сами. Но они не верили, что плантаторы и вербовщики рабочей силы, запятнанные историей рабства, способны выступить агентами освобождения. Гораздо лучшим решением они считали образование и христианские миссии. Однако для обеих сторон государственный надзор, призванный защищать права законтрактованных мигрантов, был вдвойне оправдан уверенностью, что азиаты не в силах понять или защитить собственные права.
Споры о пользе и условиях азиатского законтрактованного труда продолжаются уже 170 лет. Эти споры по-прежнему ведутся в рамках, заданных самим азиатским контрактным режимом, вместо того чтобы ставить эти рамки под сомнение [140]. В этих исследованиях особенно преобладают вопросы о добровольности контрактов, из чего следует, что особый режим законтрактования может быть оправдан в той мере, в какой он позволяет свободным, не обманутым индивидам принимать решения без принуждения, а затем получать обещанные выгоды. Были ли рабочие принуждены, похищены, обмануты или загнаны в долги? Понимали ли они полностью соглашение, которое заключали? Был ли эффективен государственный надзор? Каковы были выгоды и потери законтрактования? Получали ли они доступ к более высокой оплате труда? Подвергались ли они чрезмерным наказаниям? Какова была смертность? Эти вопросы, по словам историка Марины Картер, движимы убеждением, что «минимизация смертности должна была стать тем средством, благодаря которому „свободная“ трудовая миграция не вырождалась бы в „торговлю кули“» [141].
