Печальный порядок, стр. 21
Различия в показателях оседлости между Америкой и Юго-Восточной Азией часто объясняют различиями в возвратной и женской миграции. Но показатели возвратной миграции в Маньчжурию были такими же, как в Южный Китай, а доля женщин среди мигрантов была еще ниже. Тем не менее сейчас потомки китайцев доминируют в Маньчжурии даже сильнее, чем потомки европейских иммигрантов в Северной Америке. Гораздо важнее для того, оставят ли мигранты потомство, другое: ехали ли они в тропические районы со сложными туземными обществами и плантационной экономикой или же на фронтиры умеренного пояса и в города, где коренное население в значительной степени вымерло. Почти все южные китайцы и индийцы мигрировали в тропические районы внутри или вблизи устоявшихся туземных государств. Но все же в некоторых местах их потомки составляют более 30 % населения — например, в современной Малайзии, Шри-Ланке и на разбросанных по всему миру островах. Расчеты, учитывающие смешанные браки и ассимиляцию с коренным населением, могли бы дать гораздо более высокие цифры. Для сравнения, европейские мигранты в тропических районах преуспели гораздо меньше. Коста-Рика, Куба, Венесуэла и Колумбия — единственные тропические страны, где население европейского происхождения хоть сколько-нибудь сопоставимо с населением азиатского и африканского происхождения в Юго-Восточной Азии и тропической Америке.
Конечно, это в такой же степени история о власти, как и о числах и физической среде. Как утверждал Цю Либэнь в критике китаецентризма своих китайских коллег, китайская миграция повлияла на современный мир гораздо меньше, чем европейские миграции. Тридцать миллионов китайцев и их потомков, которых в начале 1990-х годов можно было найти по всему миру, не шли ни в какое сравнение с числом потомков европейских мигрантов по всему миру — на самом деле, их было лишь немногим больше, чем население европейского происхождения в Канаде. Китайцы и другие азиаты действительно путешествовали по миру, утверждает Цю, но современная мировая история — это все же история европейцев и западного капитализма [133]. Азиатские торговцы на Фиджи и Гаити, шахтеры и земледельцы в Юго-Восточной Азии и Африке, железнодорожные рабочие в Сибири, Маньчжурии и Калифорнии — все они трудились в условиях, когда финансовая, политическая и военная власть была сосредоточена в руках европейцев и японцев. Китайцы не вытеснили в массовом порядке коренные народы на фронтирах умеренного пояса в Америке и Австралии, потому что у них не было власти повернуть законы и возможности в свою пользу — в отличие от Маньчжурии, где ранние этапы миграции определялись китайским государством. Создатели этих границ задавали нарративы и стандарты, по которым оцениваются миграции. То, как успешно эти нарративы противопоставили азиатские миграции атлантическим, говорит о том, насколько глубоко институты прошлого преуспели в производстве знания о том, где происходила миграция, чем она была и какой ей следовало быть. И в конечном счете это знание о мировом порядке и о роли разных народов в этом порядке.
3
Создание свободного мигранта
Будучи генеральным комиссаром по иммиграции США с 1902 по 1908 год, Фрэнк Сарджент был одним из главных архитекторов современного иммиграционного контроля. Свою работу он считал орудием добрых дел, а не угнетения: он проводил в жизнь гуманитарные законы, которые охраняли национальный интерес и одновременно защищали свободных мигрантов от эксплуатации со стороны неограниченного капитала, недобросовестных посредников и принуждающих правительств Старого Света. В статье, написанной для «Анналов Американской академии политических и социальных наук», он объяснял, что те, кем занимается миграционное законодательство, — «не бездушный товар; это человеческие существа. У них есть стремления, надежды, страхи и слабости». Ради их блага и блага нации, «наше правительство уже твердо взяло за правило неодобрительно относиться к попыткам иностранных государств, заинтересованных лиц и корпораций привозить в Соединенные Штаты, чтобы они стали там бременем, неимущих, морально развращенных, страдающих физическими и умственными болезнями, нерадивых и всех тех, кого побудили покинуть собственную страну не по собственному независимому волеизъявлению и не из естественного стремления искать более широкое и многообещающее поле для личного предпринимательства, а в результате какого-либо корыстного замысла, придуманного либо для того, чтобы получить неоправданное преимущество над некоторыми классами нашего народа, либо для иных ненадлежащих целей» [134].
К рубежу веков быть «свободным» стало пробным камнем для оценки миграции. Свободный мигрант был автономным индивидом, который делал личный выбор без давления посторонних обязательств или принуждения. Значение и желательность свободной миграции были самоочевидны для множества ее сторонников. Но как соотнести свободу с реальными перемещениями людей, по-прежнему оставалось неясным. Эти противоречия заметны даже в утверждении Сарджента о необходимости государственного вмешательства, которое отсеяло бы нежелательных мигрантов, одновременно защищая «независимое волеизъявление» желательных мигрантов от соблазнов и злоупотреблений со стороны «корыстных» и «заинтересованных» частных организаторов миграции. Сама возможность свободной миграции зависела от того, что некоторые виды деятельности самих мигрантов подавлялись.
Идеалы свободной миграции в середине XIX века формировались как под влиянием отмены африканской работорговли, так и под влиянием подъема принципов свободной торговли и сношений. И те и другие разделяли приверженность идее индивидуального выбора и свободного волеизъявления, но могли расходиться в вопросе о том, как лучше обеспечить этот выбор и волеизъявление. Риторика аболиционистов опиралась на полярное противопоставление рабства и свободы, оставлявшее мало места для промежуточных состояний. В своем стремлении к абсолютной свободе многие (но не все) аболиционисты считали терпимость в духе laissez-faire к власти собственности и контрактов неприемлемым посягательством на индивидуальные свободы. В свою очередь, сторонники свободной торговли продолжали выступать против тех видов государственного регулирования, которые часто предлагали филантропы и рабочие организации. Споры между сторонниками разных свобод могли становиться довольно ожесточенными, но редко колебали убежденность кого-либо из участников в том, что миграция может и должна быть свободной.
Приверженность свободной миграции особенно усложнялась, когда речь заходила об азиатской миграции. Упадок работорговли привел после 1830-х годов к росту числа азиатов, завербованных по многолетним контрактам на плантации в странах Америки и на островах в Индийском океане. Хотя это была лишь малая часть азиатской миграции, именно она определяла представления и европейцев, и азиатов о природе азиатской миграции. Споры о «свободе» азиатской миграции были непоследовательными и противоречивыми, однако именно они сыграли решающую роль в формировании образа азиатов как отсталых и нищих людей, не ведающих собственных прав и неспособных к передвижению без принуждения или помощи системы законтрактования. В этих условиях большинство наблюдателей в конце концов соглашалось, что для подавления частных злоупотреблений и обеспечения известной степени свободы необходим определенный государственный надзор. Этот надзор процветал в объятиях Британской империи. Законтрактование китайцев, с другой стороны, происходило в международном пространстве, которое было нелегко подчинить регулированию. Хотя отсутствие регулирования на первый взгляд можно было счесть признаком свободы, британцы считали, что оно порождает злоупотребления и угнетение, и потому возглавили исполненное морального пафоса подавление китайской торговли законтрактованным трудом.
Регулирование азиатского законтрактования не только было важной частью институционального устройства, которое со временем провело границу между Востоком и Западом, но и в конечном счете помогло сформировать представления и институты, из которых складывается миграционный контроль во всем мире. В частности, описания азиатского законтрактования породили отчетливо сформулированное подозрение в отношении нерегулируемых посредников, вербовщиков и транспортных компаний как источников несвободы. Самостоятельность плантаторов и судовладельцев постепенно ограничивали, тогда как нерегулируемых брокеров, вербовщиков из числа соотечественников, неформальные кредитные соглашения и даже деревенские и семейные сети вытесняли в подполье и объявляли преступными. Их место занимали государственные институты, пытавшиеся сделать объектом регулирования отдельного человека, самостоятельно принимающего решения. Свободный самостоятельный мигрант вовсе не был естественным явлением, полнее всего проявляющимся в отсутствие государственного регулирования: он был продуктом широкого вмешательства в организацию человеческой мобильности.
