Печальный порядок, стр. 20
Региональная динамика
Сравнение в глобальном масштабе показывает, что модели и организация миграции были в общих чертах сходны по всему миру. Каждый отдельный поток существовал в особой точке пересечения общих глобальных сил, которые, складываясь, порождали частный и одновременно широко распространенный опыт мобильности [122]. Мало что подтверждает резкое разграничение между прогрессивным Атлантическим регионом и привязанной к земле Азией. Низкую долю женской миграции и высокую долю возвратной миграции в Азии часто приводят как доказательство того, что азиаты были временными мигрантами, в отличие от семей первопроходцев, пересекавших Атлантику и ассимилировавшихся в новых нациях [123]. Количественные данные не подтверждают этого разграничения, особенно если анализировать их в динамике, а не как средние за столетие. Однако они действительно указывают на то, что в долгосрочной перспективе трансатлантические миграции были динамичнее, чем миграции в других регионах: там сильнее менялись регионы выезда и наблюдалась более высокая долгосрочная изменчивость показателей возвратной и женской миграции. Атлантический мир, безусловно, был зоной преобразований, тогда как азиатские миграционные системы отличались гораздо меньшей динамикой. Глобализация порождала как расхождение, так и сближение.
В Европе основные регионы выезда мигрантов в целом смещались с северо-запада на юго-восток между 1840 и 1940 годами. В Азии подобного сдвига не обнаруживается. В Южном Китае и Индии, несмотря на локальные перемещения между уездами и деревнями, главные регионы выезда 1850-х годов оставались главными и в 1930-е годы. В Китае доля мигрантов, отбывавших из разных портов, оставалась почти неизменной с 1870-х до начала 1920-х годов, после чего доля Гонконга начала понемногу расти.
Общая доля женщин-мигрантов, направлявшихся в Юго-Восточную Азию, была значительно ниже, чем в Соединенные Штаты. Но она и колебалась гораздо меньше, демонстрируя скорее устойчивый рост, чем резкие сдвиги. Ежегодная доля женщин, мигрировавших в Соединенные Штаты, в начале XIX века составляла всего 20 %. Она поднялась до 40 % в 1860-е годы и держалась на этом уровне, пока в 1900 году не упала внезапно до 30 %. На этом уровне она оставалась до 1914 года, после чего постепенно выросла до 54 % к концу 1930-х годов. Напротив, доля женщин, покидавших Гонконг, неуклонно росла с 6 % в 1860-е годы до 18 % в конце 1920-х, а затем удвоилась до 36 % к концу 1930-х — подъем, зеркально повторявший европейский, хотя и при более низкой доле [124]. Данные о миграции индийских женщин менее доступны, однако такая миграция до 1930-х годов редко превышала 20 %. Возвратная миграция из Соединенных Штатов также колебалась гораздо сильнее, чем из Юго-Восточной Азии, до общего схождения циклов возврата в 1890-е годы (рис. 2.2).
Сдвиги в женской и возвратной миграции в Европу отчасти можно объяснить ростом эмиграции из регионов с преобладанием больших неразделенных семей, как утверждает Донна Габбачча [125]. В северо-западной Европе, откуда происходила большая часть трансатлантических мигрантов середины века, преобладали малые нуклеарные семьи. Муж и жена зависели друг от друга в обеспечении средств к существованию, и многие женщины имели опыт рыночной деятельности. Для сравнения, мигранты из Южной и Восточной Европы, а также из Китая и Индии тяготели к многопоколенным патрилинейным семьям. Миграция и заработки отдельных членов выступали вложением в поддержание этой более крупной структуры. Женщины часто оставались с семьями мужей, чтобы и дальше вносить вклад в эту крупную экономическую единицу, а не только в нуклеарную семью. Мужчины отправлялись за границу как своего рода инвестиция: от них ожидали пересылки большей части заработка этой крупной единице и в конечном счете возвращения домой. Показатели возврата из Юго-Восточной Европы действительно были гораздо выше: от 50–60 % для южных итальянцев, греков и словаков до максимума в 90 % для болгар и сербов.
Но различия в формах семьи все же привлекают внимание к динамическому сдвигу источников эмиграции внутри Европы, где миграция из северо-восточной Европы со временем пошла на убыль. Миграция в Азии по-прежнему была многопоколенной стратегией, которая сохранялась и расширялась в одних и тех же деревнях и городках более века. Одной из причин спада миграционных потоков из определенных частей Европы стало выравнивание зарплат по обе стороны Атлантики. В Азии же зарплаты не выравнивались, а местами, возможно, даже расходились [126]. Сельский уклад в Китае и Индии, пусть и сильно коммерциализированный, оставался неизменным, как и профессиональная структура в Юго-Восточной Азии. Напротив, менявшиеся модели европейской эмиграции соответствовали распространению индустриализации и урбанизации в обеих Америках и Европе.
На принимающей стороне изменения доли женской и возвратной миграции из Америки отражали перемены в условиях заселения фронтира, урбанизацию и сдвиги в промышленных занятиях, где все больше предпочитали мужской труд женскому. Даже у североевропейцев, составлявших основную массу поселенцев середины XIX века, к концу столетия показатели возвратной и мужской миграции были выше [127]. Напротив, в конце XIX века женщины преобладали в миграции на короткие расстояния в города Западной Европы, где, как и ирландские женщины, мигрировавшие в Америку в середине XIX века, легко находили работу в сфере обслуживания [128]. Показатели возвратной миграции из Канады и особенно Бразилии, где экономические возможности были несколько более ограниченными, также, как правило, были выше, чем из Соединенных Штатов. Показатели возвратной миграции из Австралии также резко изменились: они снизились с 60 % в 1890-е годы до 20 % в 1910-е годы, поскольку британское и австралийское правительства поощряли переезд семей [129]. Юго-Восточную Азию в этот период урбанизация и экономическое развитие, для сравнения, почти не затронули [130]. Доля китайских мигрантов, работавших сельскохозяйственными пролетариями и в ремесленных, торговых и связанных с транспортом занятиях, со временем постепенно смещалась в сторону последних, но это было скорее следствием лучше укоренившихся мигрантских сетей с большим доступом к коммерческим ресурсам, чем значительных структурных изменений. Ни одно из этих занятий не давало работу большому числу женщин. Только когда после рубежа веков появились мелкие семейные лавки китайцев, доля китайских женщин начала расти [131].
Миграция в индустриализирующуюся Северную Азию складывалась в большей степени по образцу миграции в Америку. Отдельные свидетельства позволяют предположить, что в первые годы миграции на сельскохозяйственные фронтиры Северной Азии в умеренном поясе доля женщин была относительно высокой. Российские власти поощряли семейную миграцию в Сибирь, и наблюдатели часто отмечали, как целые семьи направлялись в Маньчжурию, особенно во время голода в Северном Китае 1876–1879 годов. К 1920-м годам, по мере заселения фронтира и распространения промышленных и горнодобывающих работ, китайская миграция в Маньчжурию после 1890-х годов была на 80–90 % мужской, а доля возвращавшихся превышала 65 %. Как и в Атлантике, эти показатели возвратной миграции подвергались резким колебаниям, но эти колебания не совпадали с колебаниями в Америке и Юго-Восточной Азии, возможно, из-за гораздо более сильного государственного вмешательства как в миграцию, так и в экономику [132].
