Печальный порядок, стр. 16
Память о миграции
В новейших сборниках по истории миграции легко найти утверждения, подчеркивающие уникальность трансатлантической системы. Многие из них — просто констатация количественных показателей, например утверждение о том, что «случайно или по собственному выбору почти половина этих путешественников по миру осела в Соединенных Штатах» [89]. Некоторые идут дальше и утверждают, что трансатлантическая миграция отличалась также и качественно, как, например, заявление о том, что «именно Северная и Южная Америка в XIX и XX веках служат великой сценой для миграционной драмы, где миграция приобретает необычайные масштабы. Если для других континентов миграция была средством ослабления демографического давления путем перемещения избыточного населения в районы с меньшей плотностью, то в Северной и Южной Америке проблема заключалась в обеспечении рабочей силой для обработки огромных массивов свободной земли, ожидающей возделывания» [90].
Другие утверждения об уникальности трансатлантической миграции призваны подчеркнуть все более глобальный характер современной миграции, например утверждение о том, что «хотя международные мигранты не были исключительно европейцами, подавляющее большинство прибывало с этого континента <…> До 1925 года 85 % всех международных мигрантов происходили из Европы, но с 1960 года Европа дает все меньшую долю эмигрантов в мировых миграционных потоках» [91]. В книге «Век массовой миграции» Хаттон и Уильямсон оправдывают свое исключительное внимание к Северной Атлантике тем доводом, что внутренние качества «современного „третьего мира“» привели к его изоляции от исторических процессов глобализации до недавнего времени. Эти регионы «были разделены дискриминацией, языком и обычаями. Они были разделены большими расстояниями и высокой стоимостью миграции. Они были разделены бедностью трудоизбыточных районов третьего мира, районов настолько бедных, что потенциальные эмигранты все равно не смогли бы оплатить переезд к бурно растущим рынкам труда ОЭСР» [92]. Помещая миграции за пределами Атлантики вне процессов глобализации, они превращают свой тезис о том, что глобализация ведет к экономической конвергенции, в тавтологию: глобализация вызывает экономическую конвергенцию, потому что только те места, которые конвергировали, считаются ареной глобализации.
Эти цитаты можно было бы списать на недостаток информации. Но именно готовность принимать эти допущения об азиатской миграции и служит основой этого недостатка знаний. Мало какой из этих томов уделяет сколько-нибудь заметное внимание регионам за пределами Атлантики — разве что чтобы подтвердить те же базовые допущения, вплоть до самих принципов сбора данных. Это видно в сравнительной работе Питера Эммера, который делит дальние миграции на межконтинентальные и прочие. Он относит к межконтинентальным русских, пересекавших Уральские горы, и французов, мигрировавших в Алжир, но не китайцев, отправлявшихся в Сингапур, и не хадрами, отправлявшихся на Яву. Насчитав пять-шесть миллионов межконтинентальных мигрантов из Африки и Азии с 1800 по 1960 год, он заключает: «Изучение миграции как части процесса европейской экспансии и сжатия ясно показывает, что европейцы участвовали в межконтинентальных миграциях гораздо активнее, чем африканцы и азиаты» [93]. Затем это различие становится основой для качественных суждений. В своем эссе «Была ли миграция благотворной?» он делит мировую миграцию на системы умеренного пояса и тропических плантаций, причем вторая почти целиком состоит из законтрактованных азиатов и африканцев. Далее он замечает, что вряд ли имеет смысл спрашивать, была ли азиатская миграция благотворной, «учитывая относительно небольшой объем как внутренней, так и внешней миграции», тем самым отрицая значимость большей части мира для понимания глобальных процессов [94].
Различия Эммера могут показаться грубыми, но общее допущение о том, что азиаты не мигрировали, а те, кто мигрировал, состояли почти целиком из законтрактованных рабочих, которыми руководили европейцы, пронизывает большую часть литературы. Это допущение в некоторой степени понятно для индийской миграции, учитывая ее сравнительно жесткую организацию в рамках Британской империи для работы на плантациях, принадлежавших европейцам. Гораздо больше озадачивают изображение китайской зарубежной миграции как законтрактованной и неизменно заниженные оценки китайской миграции в западной научной литературе, колеблющиеся от 2 до 8 миллионов (что, как мы увидим, составляет менее половины всей китайской эмиграции) [95]. Большинство этих цифр в конечном счете взяты из трех исследований Чэнь Да, Чэнь Цзэсюаня и Арнольда Мегера, в которых учитывалась только миграция законтрактованных рабочих [96]. Но даже неполные данные о китайцах в «Международных миграциях» Ференци и Уилкокса, все еще самом широко используемом источнике статистики миграции, насчитывают 5,5 миллиона иммигрантов в Стрейтс-Сетлментс с 1881 по 1915 год, 3,7 миллиона выехавших из китайских портов с 1876 по 1901 год и 2,4 миллиона покинувших Гонконг с 1900 по 1924 год. Это уже дает до 8 миллионов китайцев за ограниченный период, не считая законтрактованных (в основном до 1874 года), из которых складываются другие оценки [97]. Экстраполяция этих чисел легко могла бы дать гораздо большую цифру китайской миграции, если бы не допущение, что китайцы не мигрировали.
Одна недавняя история глобальной миграции называет причинами китайской миграции за границу и в Маньчжурию «плохое управление и восстания в императорском Китае, перенаселение и стихийные бедствия, а также колониальное проникновение» [98]. Исследования европейских миграций (как автор показывает в другом месте) последовательно доказывают, что первые три причины редко, если вообще когда-либо, объясняют установление устойчивых моделей миграции из Европы. А «колониальное проникновение», разумеется, не имеет отношения к Европе. Такое объяснение создает впечатление, что миграцию китайцев порождали не те же процессы, что и европейскую. Без европейского вмешательства азиаты остались бы привязанными к традициям, неподвижными крестьянами, во власти лишь азиатских деспотий и грубого мальтузианского давления. В итоге азиатские миграции предстают категориально отличными от трансатлантических миграций, которые были горнилом современного мира.
Забвение происходит и в других частях мира. Например, китайские исследователи обычно считают маньчжурские миграции формой внутреннего перемещения, не имеющей отношения к глобальным сопоставлениям [99]. Но нынешнее население Маньчжурии — свыше 100 миллионов человек — указывает на демографический переход, подобный тем, что происходили в колониях европейских переселенцев в Америке. Без этих миграций Маньчжурия, возможно, не входила бы сегодня в состав Китая, а принадлежала бы России или Японии либо была бы независимым государством, как Монголия. В этом случае национальные границы помешали более широкому пониманию глобальных миграционных закономерностей и укрепили представления о застойном Востоке.

Дальние миграции
Вместо того чтобы исходить из предположений о своеобразии разных систем, обратимся к данным о миграции. Портовые и таможенные статистические данные со всего мира позволяют говорить как минимум о 150 миллионах дальних плаваний с 1840 по 1940 год, охватывавших значительную часть мира (таблица 2.1) [100]. В это число входят главным образом пассажиры судов, путешествовавшие третьим классом или в трюме, люди, которых относили к категориям «иммигранты», «эмигранты» или «рабочие», и мигранты, зарегистрированные в рамках официально поддерживаемых программ колонизации, например переселенцы из России в Сибирь и Центральную Азию. Данные о возвратных плаваниях получить труднее, поэтому (как и в случае с большинством статистических данных о миграции) эта оценка включает несколько поездок одних и тех же лиц. Она не учитывает тех, кто ехал по суше или первым классом, и тех, кто избежал проверок и учета. Распространенность таких уклонений становится очевидной при сравнении данных портов выезда и въезда, которые иногда расходятся на 20 % и более [101]. Таким образом, подобные оценки способны лишь очертить общие тенденции, но все же полезны как основа для широких сопоставлений.
