Печальный порядок, стр. 15

Реальное исполнение законов об иностранцах, трудовых книжках и депортации было хаотичным. Невообразимое множество законов, бумаг и отметок выпускали и проверяли самые разные местные чиновники — с разными полномочиями, неодинаково компетентные и нередко падкие на взятки. Проверки могли проходить на границах, на внутренних контрольно-пропускных пунктах, при регистрации на постоялых дворах и при случайных встречах с полицией и солдатами на дороге. Со своей стороны, работодатели и сочувствующие местные жители часто помогали иностранцам обходить законы, получать доступ к помощи и избегать депортации. Усиление надзора за низшими классами и возможными революционерами также вызывало у многих состоятельных людей недовольство необходимостью носить с собой бумаги, особенно те, где отмечались их физические приметы: они считали, что такие документы годятся только для бродяг и прочих сомнительных типов. К 1830-м годам, когда страхи перед революционной подрывной деятельностью улеглись, большинство представителей элиты путешествовали без паспортов [81]. К середине XIX века более быстрый и дешевый транспорт еще сильнее затруднил надзор. Вслед за элитой путешествовать без препятствий стал рассчитывать и растущий средний класс с его туристическими устремлениями, что стирало различия между богатыми и бедными, которые некогда делали классовое профилирование эффективным орудием контроля. В то же время промышленники в поисках рабочей силы размахивали мощной идеологией laissez-faire, осуждая ограничения мобильности на всех уровнях.

Любые новые законы о регулировании передвижения приходилось оправдывать гуманитарными соображениями или гигиеной. Многие из важнейших шагов в пограничном регулировании были сделаны, когда между Азией и Европой возводили барьер против эпидемий. В 1770-е годы Россия, опираясь на свои сильные позиции во внутреннем контроле за передвижением, первой проложила систематический санитарный кордон через Черное море, чтобы не допустить проникновения чумы, а затем и холеры из Османской империи. К 1830-м годам вдоль Дуная была создана цепь станций с систематическими правилами, регулярным карантином и требованиями предъявлять санитарные свидетельства [82]. Как и большинство мер миграционного контроля, этот кордон в конечном счете оказался неэффективным. К 1890-м годам немцы почувствовали себя обязанными помогать патрулировать укрепленную границу между Россией и Польшей — первоначально созданную, чтобы ограничить выезд из России, — чтобы сдержать поток холеры в Германию. Законы о пассажирах, регулировавшие условия на кораблях, например принятые в Великобритании и Соединенных Штатах с 1803 года до середины века, также служили оправданием государственного вмешательства в частное предпринимательство. Даже в Англии середины века, где господствовали идеология laissez-faire и страх перед государственными расходами, исполнение пассажирских законов привело к созданию первой в стране экспертной бюрократии, которая редко уклонялась от вмешательства в частные дела судовладельцев и брокеров. В Нью-Йорке эти заботы привели к созданию в 1855 году государственной иммиграционной станции Касл-Гарден, чтобы помогать мигрантам и не отдавать их в руки недобросовестных посредников [83].

Однако в целом вторая половина XIX века была эпохой ограниченного пограничного контроля. Революционные восстания 1848 года вызвали кратковременный всплеск надзора за мигрантами в Западной Европе, но с 1860-х по 1880-е годы паспортные требования и большинство внутренних проверок документов были отменены в странах по обе стороны Атлантики. Конституции Боливии, Эквадора, Мексики, Перу и Уругвая даже оговаривали, что иностранцы могут свободно передвигаться без паспортов [84]. К концу столетия даже Россия, которую нередко выставляли воплощением деспотического надзора, начала ослаблять контроль над внутренними передвижениями [85]. Это не означало, что документы были не нужны. В Соединенных Штатах свободные цветные часто имели при себе паспорта и рекомендательные письма, чтобы защититься от притеснений со стороны местных чиновников [86]. В Европе менее состоятельные путешественники могли предъявлять паспорта, чтобы избежать призыва в армию. Путешественники из среднего класса даже находили их полезными, хотя бы затем, чтобы получать посылки на местной почте. Однако другие путешественники обнаруживали, что отсутствие документов могло помочь им избежать высылки, поскольку все меньше стран соглашалось принимать депортированных без ясных доказательств их национальной принадлежности. В самом деле, даже когда границы открывались, в некоторых странах, таких как Бельгия и Германия, число депортаций росло [87]. Эта пора свободного передвижения была не столько отменой контроля, сколько передышкой, пока право устанавливать личность переходило от местных властей к центральным.

2

Глобальная миграция, 1840—1940

Массовые миграции XIX и начала XX века были всемирным явлением. От Северной Атлантики до южной части Тихого океана едва ли хоть один уголок земного шара остался незатронутым миграцией. Эти миграции были сходны по масштабам и организации, все были связаны процессами современной промышленности и глобализации: новые транспортные технологии; заселение окраин; производство, переработка, перевозка и сбыт сырья и промышленных товаров; производство пищи, жилья и одежды для людей, занятых в этих промышленных и распределительных сетях. Это был поистине глобальный процесс, развивавшийся одновременно с укреплением международной системы государств.

В большинстве исторических трудов эпоха массовых миграций описывалась как трансатлантическое явление. Если о миграциях за пределы Атлантики вообще вспоминают, то обычно как об ограниченном числе законтрактованных рабочих, которых принуждали служить европейцам. Эта историческая память не случайна. На ней основаны самые широкие глобальные идентичности: Восток и Запад, Север и Юг, первый и третий миры, а также либеральные и нелиберальные регионы современной международной системы. Она соответствует изображению европейских мигрантов как первопроходцев, осваивавших окраины и строивших новые нации, несших личную инициативу и прогресс на передний край мировой истории. Азиаты же, напротив, запомнились как отсталые и привязанные к земле крестьяне, неспособные участвовать в потоке современной истории иначе как обнищавшие временные мигранты, которых гонят с места чужой динамизм и насильственное вмешательство извне [88]. На самом же деле азиатские миграции были столь же многочисленны, как и атлантические, и организовывались через сходные сети. В середине XIX века значительная доля азиатов, отправлявшихся в Америку и Австралазию, могла создать плотно интегрированные модели глобальной миграции, соединявшие Восточное и Западное полушария. К концу века, однако, лишь небольшая часть азиатских мигрантов выезжала за пределы Азии. Государственное вмешательство и расово мотивированный миграционный контроль возвели барьер через Тихий океан, способствуя разделению мира на отдельные миграционные регионы.

Миграционные модели разделялись по регионам даже тогда, когда экономические силы, стоявшие за миграцией, становились все более интегрированными по всему миру. Механизмы контроля над передвижением азиатов принудительно воплощали на практике те самые образы и идеологии различия, которые изначально и породили этот контроль. Эти образы отсталой, неподвижной Азии помогли стереть азиатские миграции из исторической памяти и до сих пор формируют понимание азиатской миграции. Они помещают Азию за пределы исторической глобализации и выдают неравенство за следствие физической изоляции и культурных различий, а не за продукт взаимодействия и государственного вмешательства. На самом деле, однако, разделение мира на неравные регионы неотделимо от процессов интеграции.