Печальный порядок, стр. 14

От города к нации

Поскольку право народов было сосредоточено на политическом сообществе, неудивительно, что миграцию оно понимало несколько нереалистично. Но даже в представлениях о политическом сообществе не было ясности, о каком масштабе идет речь. Естественно-правовое учение об общественном договоре строилось вокруг идей личного выбора, долга и благодарности, которые легче всего проявляются в местной среде. И действительно, решения о миграции и членстве чаще всего принимали именно местные сообщества. Тем не менее право народов гораздо легче читать применительно к большим государствам с далекими суверенами, правившими посредством закона и отвлеченной верности. Оба типа сообществ существовали на протяжении всего раннего Нового времени, но к концу XIX века крупное государство вырвало власть над членством и миграционным контролем у местных и частных организаций. Государственная централизация и возросшее соответствие территории, власти и социальной идентичности происходили в государствах по всему миру после середины XVIII века [73]. Последующее изложение, однако, сосредоточится на атлантическом мире, опираясь на более обширные исследования изменений в членстве и контроле мобильности.

Право народов помогло указать путь к этому сдвигу в атлантическом мире. Но многие ключевые сдвиги коренились в идеалах неотчуждаемой свободы, равенства и самоуправления, которые право народов все дальше отодвигало в естественное состояние, уже утратившее значение. Растущее наступление на особые привилегии теперь возвращало эти идеалы в рамки народного государства. Попутно противопоставление гражданина и иностранца заняло место этих привилегий как основополагающее правовое и политическое различие. Территория, а не статус и преданность, все больше определяла юрисдикцию государства, и ограничения на физическую мобильность внутри национальных границ постепенно ослаблялись — хотя беспрепятственное перемещение через эти недавно укрепленные границы имело гораздо более неровную историю.

Задним числом видна определенная логика в том, что равенство перед законом, территориальный суверенитет, пограничный контроль, свобода передвижения внутри страны и приоритет национального регулирования над местным шли рука об руку. Но конкретные результаты едва ли были предопределены. Регулирование положения иностранцев в XIX веке во многом шло путем проб и строилось в условиях неопределенности. Даже сама необходимость какого-либо регулирования была предметом дискуссий. Важнее всего то, что местные сообщества могли использовать идеалы равенства, свободы и самоуправления так же легко и часто более убедительно, чем национальные правительства. Местные власти оспаривали национальные попытки идентифицировать граждан и контролировать мобильность как посягательства на права, которые должны принадлежать местной сфере. Тем не менее национальные правительства все больше узурпировали власть определять и делегировать обязанности и к концу XIX века даже монополизировали их исполнение.

До начала XIX века центральные власти и местные сообщества часто вели вялотекущую, но непрерывную борьбу за право устанавливать личность своих членов и управлять ими. В Испании, например, аристотелевские представления об общине и jus commune привлекались в защиту права сообщества определять собственных граждан и права каждого человека выбирать себе сообщество как естественного права всех людей. Принадлежность к местному сообществу определялась чувствами и местными связями, а не юридическими различиями или королевской прерогативой. Считалось, что эти основания гражданства существуют прежде королевского закона, и на них часто опирались, оспаривая право короля натурализовать придворных и купцов, не принадлежавших ни к какому местному сообществу. Как правило, королевское правительство при определении подданства следовало решению местного сообщества, рассуждая, что главные признаки верности королю и намерения подчиняться закону лучше всего видны в подчинении общинным обязанностям [74]. В Англии и ее колониях режимы местной принадлежности были более юридизированными и часто строились вокруг «фримена», который мог получить полные права члена сообщества разными путями: через ученичество, выкуп, занятие должности, наследство или особое пожалование. Детали различались от места к месту, но в целом они были достаточно схожи, чтобы создавать ощущение общей английской традиции [75]. В то же время именно ценности «свободы» и самоуправления, которые, как считалось, определяли эту традицию, могли оправдывать сопротивление вторжению центральной власти. Например, попытки парламента и короля влиять на законы о натурализации и миграции в североамериканских колониях стали одним из главных поводов к восстанию [76].

Французский король обладал большей властью над регулированием передвижения и положением иностранцев, чем другие западноевропейские монархи XVIII века. Эта централизация создала основу для контроля за передвижением во время Французской революции, которую часто называют родиной современного паспорта. Поскольку современный паспорт — это международный документ, обращенный к другим государствам, революционный паспорт этому определению не отвечает. Отменив на короткое время с 1788 по 1792 год все ограничения на передвижение, революционеры затем усовершенствовали приемы Старого порядка: ограничивали выезд, контролировали передвижение внутри страны через местных чиновников и выдавали паспорта иностранцам, прибывавшим на границу. Борьба с бродяжничеством и защита государства от заговорщиков оставались важными публичными оправданиями внутреннего надзора [77]. Но революция была важна тем, что придала централизаторским тенденциям XVIII века новую политическую ценность. Революционная Франция не должна была стать монархией, где государь управляет с помощью своей бюрократии клубком неравных привилегий, сословий и клик. Она должна была стать нацией граждан, где каждый человек равен перед законом. Соответственно, паспорт стал официальным документом национальной принадлежности, а не полуличным рекомендательным письмом. Нация сделалась ключевым критерием, отделявшим «нас» от «них», — хотя этот критерий определялся не столько территорией, сколько преданностью революции. Тем не менее основания для различения «нас» и «них» оставались расплывчатыми до конца XIX века. И в самом деле, к «ним», кого требовалось снабжать документами, рабочие и бродяги относились с тем же успехом, что и иностранцы [78].

Немецкие княжества с их более прозаическими заботами о финансировании помощи бедным заслуживают большей признательности за превращение паспорта в международный документ. Депортация бродяг из одной общины в другую была особенно хлопотной в небольших немецких юрисдикциях. Некоторые немецкие государства высылали тысячи людей в год, что приводило к хаосу депортаций и встречных депортаций. После 1816 года многие из них начали заключать договоры о взаимной депортации, по которым каждое государство обязывалось принимать обратно своих граждан, нуждавшихся в помощи бедным. Подобные договоры распространились по Западной Европе после 1860-х годов. Действенность этих договоров зависела от того, удастся ли надежно подтверждать документами гражданство депортируемых — так, чтобы родное государство не могло отказаться их принять, — и обязать людей иметь эти документы при себе в поездках [79].

В силу ли международных переговоров, страха перед болезнями и нищими, революционной идеологии или страха перед революционной идеологией, на рубеже XVIII и XIX веков по всей Северной Атлантике распространилось различение гражданина и иностранца. Часто города и местечки первыми переосмысливали традиционные критерии принадлежности в категориях гражданства. Конституции Соединенных Штатов 1787 года и Нидерландов 1796 года одними из первых свели местные юрисдикции в национальные пространства с равными правами для всех граждан, хотя и через механизм распределения полномочий между местными и центральными властями, а не через отмену местных прерогатив. В других местах права граждан приходили с принятием наполеоновских кодексов после французских завоеваний. Третьи государства возводили национальный пограничный контроль, законы о депортации и регистрации, чтобы защититься от революционных подрывных элементов. Как и во Франции, все это не обязательно означало решительный перелом в способах устанавливать личность подданных и контролировать передвижение. Наполеоновские правила часто требовали от рабочих и ремесленников иметь при себе трудовые книжки, куда записывалась история их занятости, что прямо связывало мобильность с нуждами работодателей и промышленности. «Бродяжничество» тоже набирало вес как общественная проблема. Росло ли бродяжничество в этот период на самом деле или нет, но число работных домов, домов призрения, арестов и депортаций бродяг, безусловно, росло. Эти учреждения требовали значительных государственных расходов и потому еще больше побуждали систематизировать установление личности мигрантов. Простое различение иностранца и гражданина постепенно уточнялось, превращаясь в градации — граждане, резиденты, постоянные жители и временные иностранцы, — которые определяли доступ к социальной помощи и то, подлежит ли человек высылке [80].