Печальный порядок, стр. 13

Когда общественное давление и угрозы не срабатывали, принудительное исполнение обычно было делом трудным. Некоторые североамериканские колонии требовали от чужеземцев разрешений на проживание дольше трех недель, а от хозяев — доносить городским властям о незнакомцах. Но большинство законов было направлено против капитанов судов, ввозивших нищих и преступников, а не против самих мигрантов [65]. Например, мэрилендский закон 1676 года запрещал ввоз преступников и осужденных злодеев, «коих затем капитаны кораблей, купцы, матросы и иные лица достают из общих тюрем, дабы ввезти в сию провинцию и здесь продавать и сбывать таковых преступников и злодеев в услужение, к великому ущербу и тягости добрых людей сей провинции» [66]. Закон обязывал капитанов подавать списки пассажиров, вносить залог и приносить клятву, что они не станут продавать подобных людей. В теории судовладельцы имели более прочный имущественный интерес, и за ними было легче следить в портах. Но на практике они просто прибавляли залоговые сборы и возможные штрафы к плате за проезд. Да и тогда муниципалитетам было трудно взыскивать штрафы с этих чрезвычайно подвижных людей, а судебные издержки удерживали от многих попыток это делать — те же затруднения, что преследуют миграционный контроль по сей день [67].

Во всех этих случаях территориальные границы и установление личности чужеземца как такового редко были самой распространенной или самой действенной формой контроля за передвижением. Более того, контроль за передвижением чаще был не главной целью регулирования, а побочным следствием попыток наладить налогообложение или распределить права, привилегии и ограничения. Дифференцированные подати, поземельные налоги, законы о бедных, законы о хозяевах и слугах, законы о натурализации, имущественные права, воинские повинности, религиозная принадлежность или пожалование торговых монополий, откупов и иных особых должностей — все это были виды регулирования, так или иначе влиявшие на передвижение. Различие между подданными и чужеземцами было лишь одним из многих возможных способов распределения этих прав. До конца XIX века многие государства с трудом могли даже определить, кто такой чужеземец. С точки зрения доступа к правам и средствам существования кочевники или жители соседнего города могли быть такими же чужими, как люди из-за пределов юрисдикции государя. Критерии, почти не связанные с географическим происхождением, — родословие, занятие, промысел, статус и личные связи, — как правило, играли важнейшую роль в распределении права на передвижение. Борьба за эти права была и важнейшей точкой соприкосновения между государствами, местными общинами и другими группами.

Регулирование передвижения могло помогать укреплению политической власти над разными местностями и группами. В базарные дни в средневековой Англии королевские слуги занимали места сбора пошлин и вершили суд в городах. Это не только приносило королю изрядный доход, но и облегчало торговлю по всему острову, предоставляя и отечественным, и чужеземным купцам единообразные учреждения для разрешения споров, пока те переезжали с ярмарки на ярмарку. Когда в XIV веке ярмарки пришли в упадок, король начал выдавать отдельным купцам жалованные грамоты, гарантировавшие определенные права и вольности по всему королевству в обмен на верность и преданность королю. Часто это было лишь переоформлением вольностей, которыми купцы уже пользовались, но тем самым открывалась риторическая дверь для категориального разграничения между чужеземцами и местными уроженцами через пожалование прав и натурализацию, определявшиеся юрисдикцией короля или парламента [68]. В то же время привлечение и натурализация чужеземцев, не связанных с местными общинами, были, как и во многих других государствах, способом получить услуги от людей, которые были верны прежде всего центральному государю и вряд ли стали бы бунтовать. Это распространялось даже на натурализацию разбойников и пограничных налетчиков: считалось, что, получив доступ к земле и иным привилегиям, они прекратят свои хищнические занятия [69].

По сути, въезд контролировали плотные сети внутреннего надзора и местных интересов. Какими бы ни были борьба и различия между разными группами, все были заинтересованы в контроле доступа посторонних к ресурсам. Общий интерес в контроле выезда найти было куда труднее, о чем говорят и не утихавшие споры о нем в трудах по праву народов. Временами государства и местные группы разделяли опасения, что люди убегают от долгов и трудовых обязательств. Законы о рабстве, крепостничестве и отношениях хозяев и слуг были обычным методом ограничения отъезда. Но даже свободные индивиды не могли получить паспорт для выезда из Вирджинии в XVII веке, пока не вывешивали объявление о своем отъезде на церковной двери два воскресенья подряд, давая тем самым потенциальным кредиторам шанс взыскать долги [70]. Но идея неконтролируемого выезда порождала у государств и многие страхи, которых другие не разделяли. Государства особенно опасались, что подданные вне досягаемости внутреннего надзора могут замышлять мятеж, становиться разбойниками, впадать в ересь и истощать богатство нации. Государства также принимали законы, ограничивающие выезд людей, занятых в профессиях, считавшихся необходимыми для благополучия королевства, — забота, которая часто шла вразрез с интересами гильдий и торговых организаций, предпочитавших регулировать свои собственные широкие связи. Европейские государства в XVIII веке свели все эти страхи в общую озабоченность тем, что население — часть национального богатства, которое не должно истощаться эмиграцией. Лишь к середине XIX века мальтузианские страхи перенаселения и либеральные идеологии свободного передвижения и выезда серьезно поколебали официальный образ эмигрантов как дезертиров и воплощения морального зла [71].

Без общего интереса контролировать выезд было трудно. Например, цинские чиновники неоднократно предупреждали, что заморские купцы отрастят волосы (лишившись бритой головы и косы, по которым в них узнавали цинских подданных), будут сговариваться с иностранными королями, присоединяться к иностранным армиям и пиратским шайкам, продавать рис и корабли иностранцам и пренебрегать своими сыновними обязанностями. Но на практике контроль выезда наталкивался на трудности и не раз отменялся. С 1664 по 1683 год, когда силы лоялистов Мин сосредоточились на Тайване, цинские власти полностью выселили жителей южного побережья на двадцать миль вглубь суши. Мера оказалась действенной, но такую жесткую милитаризацию было трудно поддерживать, и в долгосрочной перспективе она была нежелательна. Контроль был ослаблен после завоевания Тайваня, но новые указы о полном запрете выезда с 1717 по 1727 год лишь поощряли постоянный отъезд, пиратство, контрабанду и жалобы местных чиновников на то, что отсутствие торговли вредило местной экономике. В 1727 году тем, кто давно жил за морем, даровали амнистию при условии немедленного возвращения, а новые указы в 1728 году предоставили краткосрочные лицензии на заморскую торговлю купцам с хорошей репутацией, конкретными пунктами назначения и поручителями, которые могли гарантировать их возвращение. Правительство поощряло частное сотрудничество: оно выдавало лицензии особым купеческим организациям (hang), чтобы те регулировали торговлю и следили за порядком. Но такое устройство скорее обеспечивало сговор местных чиновников с купцами, чем исполнение имперских законов [72]. Великое Цинское государство справлялось с извечными трудностями систематического контроля мобильности ничуть не лучше, чем местные власти североамериканских портов.