Печальный порядок, стр. 12
От благородной Лхасы, Колеса Закона. Тем, что находятся в пути вплоть до Арья-Деши, или Индии: духовным и мирянам, знатным и незнатным, монашеским общинам, мирским общинам; обитателям крепостей, управителям, распорядителям дел; монголам, тибетцам, тюркам и живущим в шатрах в пустыне; государственным гонцам и послам, ходящим туда и обратно; стражам и заградителям окольных путей; старостам, подданным и всем, на кого возложены гражданские и военные обязанности, — всем им повелевается. Эти четверо, гости Пхун-чхог Лцанг-ло-кана в Лхасе, христианские купцы, обменяв свой товар, возвращаются в свою страну, имея при себе шестнадцать вьюков на животных; куда бы они ни шли, всегда помогайте им во всем, в чем они нуждаются, особенно обязательной перевозкой на лошадях; и не чините им препятствий, не грабьте и не обирайте их, но дайте им ходить туда и обратно в мире. Действие с вышеозначенным намерением ведет благосклонно к бодхи [51].
Сходной по назначению, но обращенной к иным культурным нормам была бумага, которую губернатор Коннектикута выдал в 1805 году Бенджамину Силлиману, президенту Йеля. В ней перечислялись титулы и должности Силлимана, отмечалось его «почтенное происхождение», а в заключение говорилось, что «означенный профессор Силлиман настоящим препоручается всем народам и странам, через которые ему случится проезжать, для его безопасного покровительства и пропуска среди всех их жителей. И настоящим он особо поручается доброму вниманию, заботе и содействию всех ученых и людей науки в тех странах и местах, где ему доведется побывать или жить» [52].
Профессору Силлиману, вероятно, приходилось полагаться на добрую волю хозяев, отвечавших на эту просьбу о проезде и защите. Но большинство таких документов были одновременно заявлениями о власти и обещаниями возмездия, если с предъявителем обойдутся дурно (или, как в тибетском случае, обещанием духовной награды за хорошее обращение). Предъявители служили ходячей рекламой притязаний правителя на то, чтобы считаться последним гарантом безопасности и наказания по всей земле [53]. Местные чиновники и господа нередко выдавали похожие документы, которые действовали лишь в меньших пределах внутри более обширного владения. Разумеется, власть правителей не всегда простиралась так же далеко, как предъявители их бумаг. Тогда предъявителям оставалось рассчитывать на добрые намерения хозяев и на их оценку той угрозы силы, которая стояла за документом. Заложники и иные поручительства часто оказывались более надежной гарантией безопасного проезда и проживания, чем простая бумага [54].
Многие государства требовали, чтобы международные путешественники обменивали свои бумаги на границе на внутренние документы, адресованные местным чиновникам и указывавшие заранее определенные маршруты, хотя это чаще касалось богатых караванов, кораблей и посланников, нежели работников и мелких торговцев, представлявших меньшую угрозу. Въезд нередко разрешался только в ограниченное число портовых и пограничных городов, где путешественников могли задерживать до получения позволения двигаться дальше вглубь страны. Условия сильно различались. В Корее иностранных торговцев запирали в обнесенных стенами подворьях, а расходы на их содержание покрывало государство [55]. В других случаях, как у кокандских купцов в цинской Средней Азии в 1830-е годы, местным старшинам молчаливо дозволялось самим управлять собою и собирать подати со всех иноземных торговцев [56]. К более формальным договоренностям относились договоры, подписанные Россией с Цинской империей в 1689 и 1727 годах: они учреждали торговые города на границе и подробно определяли порядок, по которому русские купцы могли предъявить китайским чиновникам на границе паспорт и обменять его на китайские документы для поездки по заранее установленному пути в Пекин. На обратном пути русским торговцам надлежало иметь паспорт, выданный русским консулом в Пекине. Провинившихся русских немедленно отправляли обратно в Россию, чтобы их наказали русские суды [57]. Другие международные договоры допускали признание бумаг, выданных иностранными государями, вместо обмена бумаг на границе. Например, договор о дружбе и торговле между Данией и Англией 1670 года, знаменитый тем, что в нем впервые формально употреблено слово «паспорт», описывал бумаги, которые должны сопровождать корабли и признаваться чиновниками обоих королевств [58]. Вплоть до конца XVIII века эти практики по всей Евразии становились все единообразнее благодаря договорам и обычаям, по которым иностранные купцы подлежали собственным законам, а с местными властями сносились через старшин, — что, как правило, означало управление по обычаям торговой диаспоры, а не какого-либо государства [59].
Использование документов для регулирования поездок вглубь страны требовало сотрудничества с местными элитами. Например, монахам и купцам, прибывавшим к прибрежным границам сунского Китая (960—1279), нужно было дополнить свои документы из родных мест поручительством двух гарантов в Китае и известить чиновников по пути следования о своем скором прибытии, чтобы получить разрешение на въезд [60]. В Корее XV века одна японская семья на соседнем острове Цусима получила право выдавать паспорта всем японским кораблям, обходя многие японские знатные дома, имевшие куда больше оснований притязать на такую власть [61]. В Атлантике запрет иностранцам въезжать в Испанскую Америку в значительной мере обеспечивали купеческие гильдии Севильи, глубоко заинтересованные в защите монополии испанских подданных в колониальной торговле. Они определяли, кто из купцов имеет право на проездные свидетельства, и тем самым, по сути, присваивали себе власть определять испанского подданного как того, кто не соперничает с их интересами [62].
Многие государства Азии и Атлантики также находили общий язык с местными общинами во внутреннем регулировании через законы о бродяжничестве и бедных [63]. Для местных общин бродяги и нищие были людьми, не имеющими законного доступа к местным средствам существования. Для государства они были вероятными разбойниками, чародеями, неплательщиками податей и возмутителями спокойствия. Тюремное заключение было распространенным, но дорогим наказанием. Обширная сеть законов о бродяжничестве могла сделать высылку более привлекательным выходом, отсылавшим бродягу обратно в ту общину, которая обязана была о нем заботиться. Города и приходы Северной Европы порой пробовали высылать преступников и нищих в североамериканские колонии, откуда тех было нелегко отправить обратно на родину. Опознавать бродяг и нищих было возможно потому, что в городах, гильдиях и торговых диаспорах все знали друг друга в лицо. Любой человек, прибывший без контракта о найме, добрых поручительств, имущества или ремесла, был потенциальной обузой для общины. Даже в таком большом городе, как Бостон XVIII века, чиновник, которому поручалось «выдворять» неимущих мигрантов, мог знать в лицо почти всех жителей. Чужаков, замеченных в «стесненных обстоятельствах», предписывалось «без промедления удалиться». Выдворение редко завершалось физической высылкой, но плотный надзор побуждал людей искать работу или уезжать добровольно [64].
