Печальный порядок, стр. 11
Во всех этих сетях можно было понять, кто свой, а кто чужой, по орудиям, речи, одежде, манере держаться и знаниям. Эти признаки часто соответствовали классовым и статусным идентичностям в местных обществах. Поэтому мигранты сохраняли знаки и практики, которые могли указывать на них и внешнему миру, и их собратьям. Купцов часто можно было распознать по этническому отличию и освобождению от многих местных повинностей. Послов, знать и чиновников узнавали по свите, манерам, одежде, знанию генеалогий, личному знакомству с людьми своего круга и умениям в искусстве управления. Интеллектуалы — христианские монахи, исламские правоведы, китайские чиновники — владели не только тайным знанием, но и особыми языками: латынью, классическим арабским и персидским, языком китайской классики, которые позволяли им заявить о себе местным правителям и друг другу. Паломники тоже двигались по исхоженным путям с налаженной инфраструктурой, обычно большими группами, которые и защищали их, и делали узнаваемыми для посторонних.
Проездные документы были в той же мере рекомендательными письмами, в какой и удостоверениями личности. Важно было не только, кто их нес, но и кто их подписал: документ включал предъявителя в сеть человеческих связей. В документах, перечислявших особенности путешественника, внимание уделялось не столько личным приметам, сколько статусу хозяина корабля, каравана или свиты: отмечались все сопровождавшие его товары, животные, одежды и слуги. Такой упор на внешние атрибуты мог полностью заменить описание физических черт, а распространенные истории о путанице в личностях и королях, путешествующих инкогнито, доказывают, что один человек мог присвоить внешние атрибуты другого (хотя присвоить атрибуты искусного ремесленника, ученого, купца или знатного без больших затрат и усилий было трудно) [46].
Для многих людей проездными документами служили контракты и купчие. Дальняя поездка — дело дорогое и рискованное — была возможна лишь при подчинении, добровольном или нет, тому, у кого были средства оплатить передвижение. Нередко это означало, что богатые купцы, землевладельцы, аристократы и агенты государства оплачивали переезд мигрантов — работников, законтрактованных, рабов, солдат, отбывающих трудовую повинность, и людей с иными формами долговых или трудовых обязательств. Купцы и государства не только располагали ресурсами для такого перемещения, но и могли оценивать свои вложения в совокупных издержках и выгодах, контролируя риск гораздо лучше, чем отдельный мигрант, для которого долгое и дорогое плавание могло обернуться либо всем, либо ничем. Финансисты еще больше снижали риски с помощью разнообразных правовых и политических гарантий — монополий, контрактов и законов о хозяевах и слугах [47]. Во всех этих случаях облегчать и контролировать мобильность удавалось лучше всего, когда государственные и частные участники действовали сообща — или были одним и тем же.
Государства и мобильность
Регулирование населения — едва ли не само определение государства. Эта забота часто подавалась как сохранение безопасности, благосостояния или доходов. Для этого вводились переписи, налоговые списки, регистрации, разрешения на передвижение, натурализация, наследственное право, крепостничество и разнообразные способы распределения прав и привилегий, что часто имело серьезные последствия для мобильности отдельных людей. Но государство было лишь одним узлом в плотной сети переплетенных институтов. Действенный контроль мобильности опирался на сотрудничество местных элит, общин и других институтов, о которых сказано выше. Даже относительно сильные и централизованные государства, такие как Российская и Китайская империи, передавали большую часть работы по надзору и установлению личности сословиям, деревням, родам, религиозным институтам и другим корпоративным группам [48]. Исполнение правил так переплеталось, что часто трудно было провести четкую грань между государственным, местным и частным регулированием передвижения (не говоря уже о самом существовании этих отдельных сфер).
Хотя право народов было сосредоточено на отношениях государств с изгнанниками и торговцами, государства активно участвовали и в более сложных предприятиях массового перемещения: переселяли завоеванное население, эвакуировали людей из стратегически важных районов, поощряли заселение малонаселенных земель, учреждали гарнизоны, организовывали трудовую повинность и ввозили рабов и слуг. Некоторые из этих перемещений происходили под прямым принуждением, хотя долгосрочные проекты лучше всего удавались в сотрудничестве с купцами, землевладельцами и другой местной элитой или даже путем прямого предоставления льгот самим мигрантам. Такое сотрудничество могло принимать разные формы и давать разные результаты. Например, значительная часть работы по заселению западного Китая после опустошений, которыми в середине XVII века сопровождалась смена династии Мин династией Цин, была поручена землячествам, в которых господствовали купцы. Заселение привело к появлению обширной экономики мелких землевладельцев, ставшей частью более широкого движения к облегчению мобильности, коммерциализации и налогообложению отдельных домохозяйств по всей империи [49]. Напротив, южная граница России была зоной постоянных набегов и войн. Расширение опиралось на сотрудничество с военной элитой, которую вознаграждали земельными пожалованиями и контролем над рабочей силой. Территориальное расширение сыграло важную роль в укреплении крепостничества, хотя империя в конце XVIII века предприняла настойчивую попытку привлечь более независимые группы поселенцев с торговыми и ремесленными навыками, предлагая займы, землю и временные налоговые льготы. Этот последний проект удался лишь отчасти из-за ограничений на выезд в большинстве европейских стран [50].
Государства опирались на местные учреждения и элиты потому, что те лучше всего знали местное общество и имели на него наибольшее влияние. В любом случае мало у какого государства хватало средств, чтобы самостоятельно регулировать передвижение мигрантов, кроме ограниченного числа лиц и групп, непосредственно связанных с центральной властью. Сотрудничество с местными учреждениями помогало разделить расходы и взять на себя ответственность за провинившихся. В свою очередь, местные сообщества охотно принимали поддержку государства, когда надзирали за собственными членами. С другой стороны, делегирование власти открывало местным учреждениям пространство, чтобы защищать своих подопечных, требовать привилегий и создавать систематические, нередко прибыльные способы обходить государственное регулирование. В этих условиях неудивительно, что государственные предписания нарушались так же часто, как соблюдались. Сотрудничество работало лучше всего, когда интересы государства, местных сил и частных лиц сходились — как сходились они у купцов, колониальных плантаторов, африканских правителей и западноевропейских режимов собственности, направлявших африканских рабов через Атлантику.
На дальние расстояния государства и государи могли действовать как еще одна из множества миграционных сетей, описанных в предыдущем разделе. Официальные посланники, знать, купеческие караваны и корабли часто везли бумаги, адресованные чужеземным властям, с просьбой обеспечить свободный проезд и защиту на время определенного путешествия. Полезность такого документа зависела от престижа и могущества того, кто его выдал. Важно было не столько точное установление личности отдельного человека, сколько то, чтобы документ скрепил надлежащими печатями тот, кто мог поручиться за статус и добропорядочное поведение предъявителя. Вот типичный пример — тибетский паспорт 1688 года:
