Печальный порядок, стр. 117

Либеральный нарратив миграционного контроля часто строится вокруг идеи «либерального парадокса» [1037]. Эта идея признает некоторые напряжения внутри либерализма, но, как до нее «цивилизация», мыслится как свойство, одновременно универсальное и присущее лишь особой группе «либеральных» наций. Более того, без угрозы извне сам этот парадокс немыслим. Начинается она с утверждения, что законы и институты либерального государства — именно то, что делает эти государства наиболее привлекательными для мигрантов. По словам одного исследователя, «миграционное государство почти по определению государство либеральное, поскольку оно создает правовую и регулятивную среду, в которой мигранты могут преследовать индивидуальные стратегии накопления» [1038]. Но сама эта привлекательность также служит источником угроз, способных подорвать либеральность. Избыток мигрантов может захлестнуть демократические институты одной своей численностью или подорвать политическое и социальное сообщество накапливающимися неравенствами — особенно если мигранты остаются ненатурализованными. Но ограничивать въезд трудно, если сохранять процедурные и политические обязательства перед правами личности. На практике сочетание конституционных обязательств, транснациональных норм и лоббирования особых интересов приводит к беззубым и запутанным законам и вялому, половинчатому правоприменению. Возникающая в результате пористая граница позволяет въезжать на сомнительных основаниях еще большему числу мигрантов, а особые интересы укореняются еще глубже, угрожая тем самым самому господству права, которое изначально и сделало нацию привлекательной, а границу — пористой.

Этот цикл обычно рассматривается как продукт распространения либеральных государств, норм прав человека и вызова новых миграций после Второй мировой войны. Исключение китайцев — «реликт другой эпохи», периода, когда законы по старинке проводили в жизнь правительства, приверженные пленарной власти в ущерб правам личности и глухие к международному давлению [1039]. С тех пор конституционные обязательства перед правами в либеральных государствах были подкреплены наднациональными нормами и институтами. Все эти процессы сошлись и породили те массивные правовые и процедурные трудности, которые сегодня мешают эффективному правоприменению и подталкивают к делегированию значительной части полномочий по правоприменению местным властям и частным организациям. Это вызвало «нелиберальные» реакции во многих странах, требующие возврата к традиционному пониманию суверенитета и пограничного контроля. Это вызвало даже двойственное отношение у более осознанно либеральных комментаторов, обеспокоенных опасными последствиями для национального суверенитета, который — хорошо это или плохо — все еще остается главным гарантом гражданских прав. По словам Дэвида Джейкобсона, «если различие между гражданами и иностранцами размывается, а граница, определяющая национальное сообщество, вследствие этого теряет четкость, гражданская связь между государством и обществом ветшает. Государство отрекается от своей роли политической организации сообщества, потому что сообщества, которое нужно представлять, остается меньше» [1040].

Здесь становится очевидным значительное совпадение с нарративом глобализации. Оба нарратива превращают глобальный порядок суверенного пограничного контроля, сложившийся лишь в 1930-х годах (да и то не вполне), в основополагающую истину международной системы и суверенной государственности. Оба выдают опыт нескольких центральных государств за всеобщий. Нарратив глобализации скорее готов признать, что значительная часть миграции, проблем миграционного контроля и умножения прав и категорий существует за пределами либеральных государств. Но настойчивое подчеркивание новизны играет сходную роль: оно превращает ограниченную историю Северной Атлантики в рамки настоящего, поглощающего весь мир. Изображая прошлый миграционный контроль как пережиток нелиберальных или традиционных практик, либеральное/цивилизованное государство забывает, в какой мере эти свободы и прогрессивистские идеалы были построены на возведении границ, не допускающих остальной мир к участию. Игнорируя значение дипломатического давления со стороны этого мира, смягчавшего крайности пограничного контроля, либеральные/цивилизованные государства создают также самовосхваляющую историю, в которой они предстают первопроходцами свободы и прогресса (или приватизации и эксплуатации), распространяющими универсальные ценности, а не воспринимающими их и не реагирующими на них. Забывая прошлое, эти исторические нарративы наряжают старые политики в новые одежды и преподносят их как передний край инноваций и преобразований в ответ на беспрецедентные вызовы.

Вместо истории разрывов или развертывания мы можем прочитать последние два столетия как рассказ о динамичных и неразрешенных напряжениях, в котором утверждения новизны — политическая тактика. Идеалы сношений и самоопределения в середине XIX века создали мощную воображаемую рамку для этих напряжений. Государственная централизация идентичностей возникла как из самоуправления, так и из императивов международного взаимодействия. Определенные формы частной и местной организации подавлялись в пользу других, по большей части корпоративных и филантропических, готовых сотрудничать в регулировании и в закреплении индивида как объекта прав и надзора. Это сотрудничество помогло превратить международную систему национальных государств и оппозицию «общество — индивид» в институциональные реальности на рубеже XX века. Технологии пограничного контроля и установления личности были важнейшим аспектом этой консолидации. Некогда оправдываемые главным образом как способ не допустить людей к участию в семье народов и укорененные в особых политических формациях самоуправления, они стали частью самой ткани международной системы самоопределяющихся национальных государств, предпосылкой участия. Расовые и цивилизационные идеалы, некогда оформлявшие эти законы, в конце концов были осуждены, но порожденные ими институты, категории и обоснования продолжали совершенствоваться под покровом новых прогрессивных интернационализмов и других проектов на службе справедливости и хорошего управления. Создание международной системы централизованных государств в основном завершилось к 1960-м годам и сопровождалось геноцидами, высылками, войной, чистками и другими обещаниями новой эры. К концу века эту хрупкую конструкцию уже характеризовали как «традиционную», «нелиберальную» или «либеральную» основу стабильных и тотализирующих идентичностей, которой теперь бросают вызов потрясения глобализации, мобильности и приватизации.

Новые эры и потрясения продолжают множиться, как и притязания на окончательное развертывание либеральных идеалов и прав. Это также притязания на власть, истину и контроль в этом мире. Они укоренены в воображении временны́х и географических разрывов и подкрепляются институтами, которые превратили эти разрывы в политические реальности. Эти разрывы помогают размечать мир иерархиями различия и прогресса, создавать пространства и эпохи истины, которые оправдывают распространение власти, чтобы освобождать других от дикости, варварства, отсталости, неподвижности, деспотизма, традиции, язычества, несвободных рынков, плохого управления или множества других качеств, подразумевающих исключение из универсальных ценностей. Точно так же эти разрывы помогают опознать «их», навязывающих власть, — будь то правительства, корпоративные структуры, милитаристы, расточительные и поглощенные собой американцы, колониализм, сохраняющееся влияние традиционных институтов или либеральные, нелиберальные и неолиберальные институты сегодняшнего дня. Мы можем сомневаться в реальности таких категорий и в возможности действительно навесить на какого-либо индивида ярлык «мы», «они» или «другой». Тем не менее все мы причастны к непрерывному совершенствованию техник категоризации: мы неизбежно участвуем в работе регулирующих институтов и постоянно что-то подправляем во имя сопротивления, порядка, освобождения, защиты, развития, компромисса и знания.