Печальный порядок, стр. 116
Как бы ни перекликалось все это с прошлыми практиками и заботами, МОМ утверждает, что контекст стал совершенно иным, поскольку мир переживает «кризис управляемости миграции» (195). В доказательство она проводит четкую границу между «классическими» моделями миграции и современной мобильностью. Традиционная миграция шла в основном между Европой и четырьмя «традиционными странами иммиграции» — Соединенными Штатами, Канадой, Австралией и Новой Зеландией (ни слова об Аргентине и Бразилии, не говоря уже о Сингапуре, Малайзии или других азиатских странах) [1033]. Новые же модели, напротив, приводят мигрантов из далеких мест за пределами Северной Атлантики в новые страны назначения, включая Европу, Ближний Восток и Юго-Восточную Азию. Эта новая миграция движется также через диаспорные и транснациональные образования, качественно отличные от прежних миграций. Это описание говорит не столько о реальных сдвигах в самой миграции, сколько о меняющихся определениях миграции — от Генри Фэрчайлда до современных социологов:
Миграционные движения долго были ограничены относительно простыми и линейными связями между тесно сопряженными полюсами — у страны выезда автоматически имелась своя страна приема, основанная на вековых узах, носивших по преимуществу культурный, эмоциональный, экономический или исторический характер; однако эти особые узы быстро уступают место небывалому расширению картины миграции. Это расширение идет рука об руку с эволюцией типов миграции. Классическая модель долгосрочной миграции будет в будущем доминировать все меньше, поскольку на первый план выходят другие типы миграции — в том числе краткосрочная и циркулярная. Одно не вызывает сомнений: миграция постепенно размывает традиционные границы между языками, культурами, этническими группами и национальными государствами. Будучи транснациональным потоком по преимуществу, она бросает вызов культурным традициям, национальным идентичностям и политическим институтам, в конечном счете способствуя ограничению автономии национального государства и формированию глобального общества. Человеческая мобильность больше не является просто результатом выявляемых факторов притяжения и выталкивания — она обретает собственную жизнь. (4)
Помимо внутренних трудностей регулирования этой новой миграции, распространение наднациональных норм прав человека также ограничивает способность государств устанавливать и проводить в жизнь правила. Вследствие этого, утверждает МОМ, «государства чувствуют, что утратили суверенное право определять, кто въезжает на их территорию и кто на ней остается. Это ощущение утраты контроля имеет реальные последствия для здоровья, безопасности и стабильности общества и ведет к росту общественного гнева и разочарования как в адрес правительства, так и в адрес мигрантов» (103). Таким образом, новые формы международного управления не только оправданны, но и необходимы, чтобы помочь государствам сохранить собственный суверенитет.
Хотя нация якобы находится под угрозой, она по-прежнему остается источником самого надежного знания о миграции. МОМ даже настаивает, что гражданство — самый «объективный» показатель миграции, потому что оно требует от мигранта предъявить осязаемое доказательство, например паспорт [1034]. Как ни парадоксально, измерение, основанное на фиксированности, а не на мобильности, необходимо, поскольку само умножение категорий, рекомендуемых МОМ, породило обширную недокументированную миграцию и сделало статистику реальных передвижений несопоставимой между странами, если не вовсе нечитаемой. МОМ признает эту проблему и истолковывает ее как потребность вырабатывать все более стандартизованные методы управления. Не столь важно, эффективно ли патрулируются границы, сколь важна сохраняющаяся потребность совершенствовать методы управления, чтобы создавать те разновидности идентичностей, которые требуются национальным государствам и глобальному капитализму. Любое высказывание о вызовах глобальной миграции по сути заявляет о далеко идущем стремлении управлять мобильностью и идентичностями.
Новизна и история
Этот цикл, при котором регулирование создает условия, требующие еще большего регулирования, опирается на риторику новизны и забвения. Эта риторика представляет прежнее регулирование как нечто естественное, так что мир кажется вовсе не продуктом регулирования — или, по крайней мере, продуктом регулирования совершенно иного и куда более предосудительного рода. Она также скрывает долгосрочную динамику напряжения между индивидами и государствами, так что каждое значимое утверждение прав, каждая международная организация, приватизация или централизованное управление могут изображаться как новаторская реформа, даже как «дивный новый век». Риторика новизны действует и в географическом масштабе, постоянно изображая мир за пределами Северной Атлантики так, будто он стоял вне истории и лишь теперь в нее вступает. Лучше всего это видно по ряду понятий, с помощью которых историю Северной Атлантики проецируют как траекторию мировой истории: естественные права, цивилизация, семья народов, модернизация, сообщество либеральных государств и — сплошь и рядом — сама глобализация [1035]. Каждая из этих идей помогает представлять глобальное различие как естественное и обосновывать новые проекты экспансивного регулирования — нередко именно через критику неравенств и гегемоний, заключенных в прежних прогрессивных «новых эпохах».
В вопросах миграции и ее регулирования нынешние хронологии новизны обычно строятся на той или иной смеси двух общих нарративов глобализации. Первый — я назову его «либеральным нарративом» — был распространен в социологических и политологических исследованиях миграционного контроля в 1980-х и 1990-х годах. Он описывает период с 1950-х годов как развертывание и распространение либеральных норм, вызревавших с XVIII века. Более свободная мобильность, права человека, международные организации и расширение практики убежища — одни из примет этого развертывания. Но у них оказался прискорбный побочный результат: они подрывают либеральные государства и идеалы гражданства, которые их изначально и породили и до сих пор остаются их главными гарантами. Второй нарратив, «нарратив глобализации», постулирует разрыв в 1970-х или 1980-х годах, когда новая эпоха глобализации, транснациональных взаимодействий и приватизации начала перестраивать устойчивые границы, демонтировать гражданства и порождать новые конфигурации постнациональной принадлежности и детерриториализованных идентичностей [1036]. С конца 1990-х годов либеральный нарратив застопорился, поскольку стало труднее толковать тенденции миграционного контроля в Северной Атлантике в терминах развертывания либеральных идеалов. Однако продолжающееся расширение совместных частно-государственных предприятий в организации миграции и продолжающееся умножение категорий легко вписываются в оба нарратива как новая эпоха, преодолевающая этатистские тотальности прошлого.
У этих двух нарративов много общего: представление о мире с XVI века по 1950-е годы как о мире, где господствовали тотализирующие государственные инициативы (при этом одновременно в Европе и Америке вызревали либеральные идеалы); слабое понимание обширной приватизации, идеалов свободных сношений, ситуативных практик гражданства, денационализированных прав человека и преображавших мир сетей XIX века; и евроцентричная история «глобального». Их различия лучше всего видны в их периодизациях. Либеральный нарратив склонен видеть в мире государств до 1950-х годов пережиток нелиберальных идеалов и консерватизма. Либеральным идеалам понадобилось более двух столетий вызревания, чтобы по-настоящему укорениться в конце XX века. Нарратив глобализации, напротив, склонен видеть в мире государств середины XX века вершину либерализма — по крайней мере, той его версии, что заключена в государстве всеобщего благосостояния и управлении Прогрессивной эры. Эти государства теперь подрываются, но частная собственность — идеал, который продолжал процветать на протяжении всего перехода от международной системы к глобализации, начавшегося в 1970-х годах. И переплетение, и расхождение этих двух нарративов схвачены в понятии «неолиберализм» — слове, которое охватывает многие недавние трансформации, составляющие новую эпоху в нарративе глобализации, сохраняя при этом память об общих корнях прогрессивизма государства всеобщего благосостояния и приватизации в идеалах «либерализма» середины XIX века.
