Печальный порядок, стр. 113

Замыкая свою персону в стандартизированные формы, заявитель удовлетворяет миграционных бюрократов двояко: он легко встраивается в тщательно разложенные по категориям и перекрестно связанные базы данных и выказывает готовность принять идентичность, которую можно задокументировать как истинную и подходящую для участия в жизни американского общества и глобализирующегося мира. Авторы утверждают, что их советы — не просто обман и не практический способ одолеть бюрократическую волокиту. Это обучение новому способу мышления, первый шаг к включению в «самую передовую страну мира», чего «желает каждый заявитель»:

Визовые офицеры — американцы, а на американцев обычные китайские доводы не действуют. Прежде всего, в Америке правит закон, а не гуаньси [личные связи]. Обычный китайский стиль гуаньси не работает, и всякий, кто говорит вам, будто он работает, вам лжет. Платить деньги лжецу — все равно что выбрасывать их на ветер. Мы тоже используем гуаньси, но иные: мы используем знание дела. Мы знаем, что думают визовые офицеры, каким правилам они обязаны следовать, и умеем составить ваши документы и выстроить довод так, чтобы визовые офицеры сочли его убедительным. (2)

Чтобы получить визу, нужно показать, что умеешь вести себя как рациональный и обособленный индивид, подобающий стране, где правит закон. Далее авторы объясняют, что успешное заявление должно отвечать тому, что они называют принципами ККУ: кратко, конкретно и убедительно. «Принципы ККУ выведены из ценностей американской культуры. <…> Сначала они могут показаться вам странными, но после въезда в США вы узнаете эту культуру и поймете, насколько эти принципы верны» (английское предисловие, 3).

Методы ККУ, искусство, основанное на фактах, учат не искажать истину, а усваивать новые способы производить истины. Но как бы цинично заявитель ни собирал свое дело, успех зависит от его способности создать идентичность, прозрачную и воспроизводимую для дальнейшего взаимодействия с «передовыми» частями мира. Как замечают авторы, «Китай и Америка будут поддерживать контакты „между людьми“ и торговые связи. Поддерживать добрые отношения — в интересах и Китая, и Америки» (английское предисловие, 3). Сама возможность зазора между самоощущением мигранта и его личностью из досье лишь подчеркивает необходимость постоянного личного преображения, чтобы преодолеть разрыв между сознанием мигранта и воплощением тех высших истин, которые позволяют свободно въезжать в страну, утверждающую, будто она наилучшим образом представляет истины глобализирующегося мира.

Свободные нации, свободные индивиды: примеры правоприменения

Идентичности, присваиваемые на границах, стали неотъемлемой частью политического действия в мире, разделенном между нациями. Еще в середине XIX века гражданство означало лишь принадлежность к определенному типу политического сообщества. Человек мог быть подданным, крепостным, рабом, родичем, горожанином, членом племени или членом «нецивилизованной» нации, неспособной к самоуправлению. Статус, присвоенный при пересечении границ, почти ничего не значил за пределами конкретной поездки. Однако к середине XX века почти все люди в мире стали «гражданами», что теперь понимается в широком смысле как принадлежность к какой-либо нации. Перемещение между этими нациями невозможно без гражданства. Но вспомогательные идентичности, присваиваемые на границе, стали новым источником постоянно умножающегося разнообразия прав и обязанностей. Этничность, пол и судимость по-прежнему определяют внутриполитические и правовые различия в некоторых местах, а детский возраст и психическое здоровье — повсюду. Но более всего статус, присваиваемый при пересечении границ, стал главным признаком легитимной дискриминации: от него зависит, к каким правам и в каких сочетаниях получат доступ постоянные жители, законные иммигранты, инвесторы, студенты, нелегальные иммигранты, беженцы, гастарбайтеры и сколько угодно других возможных категорий. Желательность таких категорий редко оспаривается; оспариваются лишь их точное содержание и способы применения.

Многочисленные примеры могут проиллюстрировать конкретную и символическую власть миграционного права в современном мире. В совокупности они образуют чрезвычайно разнообразное созвездие институтов и механизмов, как и подобает аппарату, предназначенному для систематического производства и категоризации бесконечного, индивидуализированного разнообразия.

Режим убежища

Основополагающие категории нации и индивида наиболее очевидны в режиме убежища. Не только глобальная консолидация национальных государств стала главной причиной взрывного роста потоков беженцев в XX веке, но и идеалы прав личности и национальной безопасности определяли большинство попыток управлять этими потоками, заменив более старую норму гостеприимства [1015]. Многочисленные провалы режима убежища также высветили как взаимозависимость, так и противоречия прав личности и национального суверенитета. Ханна Арендт более полувека назад писала о беженцах без гражданства: «Оказалось, что в тот момент, когда люди лишались собственного правительства и вынуждены были полагаться на свои минимальные права человека, не оставалось никакой власти, которая бы их защитила, и ни одно учреждение не было готово их гарантировать» [1016]. Многие более поздние авторы считают, что последующее распространение норм прав человека, особенно в делах об убежище и других миграционных вопросах, служит главным вызовом «традиционным» полномочиям государства на самоопределение, и этот вызов грозит вовсе подорвать и суверенитет, и права [1017]. Но в нынешнем состоянии режим убежища не смог защитить ни права человека, ни государственный суверенитет так, чтобы это устроило сторонников хотя бы одного из них. Те, кто беспокоится о суверенитете, жалуются на массовое мошенничество и лазейки, тогда как те, кто беспокоится о правах человека, жалуются, что убежище получить невероятно трудно и что оно зависит от прихотей внешней и внутренней политики.

Ничто в современном миграционном контроле не напоминает исключение китайцев так, как режим убежища: та же сложная паутина бюрократического регулирования и ритуала, сплетенная юристами, чиновниками, судьями, журналистами, НПО, политиками и мигрантами. Во имя защиты миллионы беженцев, стоящих в очереди из накопившихся дел, содержатся в лагерях и тюрьмах по всему миру. Другие освобождаются под обязательство о явке без права зарабатывать на жизнь — разве что как «нелегальные» мигранты. Публичные жалобы на то, что убежище подрывает национальное самоопределение, множатся наряду с историями о личных страданиях и унижениях, которые причиняют оскорбительные и произвольные процедуры, а также о прямом физическом насилии со стороны тюремной и пограничной охраны [1018]. Процедура предоставления убежища — это одновременно церемониальное и сугубо материальное подтверждение беспомощности заявителя, оказавшегося вне государственных институтов. В суде от беженцев требуют рассказывать или выдумывать самые травматичные и мучительные моменты своей жизни, чтобы вписаться в категории «политических», а не «экономических» мигрантов. Успех этих рассказов зависит от усердного натаскивания: себя-жертву нужно представить кратко, конкретно и убедительно. В итоге устанавливается не истина по каждому делу, а производится ритуальное публичное признание в унижении, мольба к международному порядку о милосердии и о том, чтобы человека заново включили в более мягкий режим нового государства.

Стремление к единообразию решений по-прежнему во многом определяет облик такого режима. Недавнее количественное исследование решений иммиграционных судей по делам о предоставлении убежища по всем Соединенным Штатам показало, что их решения сильно расходятся. Устойчивее всего проявилась одна зависимость: чаще всего убежище получали те, кого представляли адвокаты, — от 16 % дел без адвоката до 96 % дел, которые вели крупные юридические фирмы, сотрудничающие с организацией Human Rights First. Даже индивидуализм судей отступит перед лицом правильно выстроенных дел. В статье делается вывод: «Точность, последовательность и общественное признание — одни из важнейших целей любой судебной системы <…> правительство должно теперь предпринять шаги для достижения большей последовательности в принятии решений» [1019]. Авторы рекомендуют как лучшее решение более активное общение судей между собой, а не более подробную кодификацию. Но точно так же, как пристальное общественное внимание к исключению китайцев до 1905 года привело к усилению формализации решений, едва ли есть основания полагать, что давление коллег и критика со стороны юристов приведут к чему-то иному, кроме стандартизированных беженцев с краткими, конкретными и убедительными делами, соответствующими предсказуемым потребностям стандартизированных судей.