Печальный порядок, стр. 111
Брандт и Уиксон предложили простую квоту в тысячу человек в год из всех стран мира. Но вскоре они обнаружили, что филиппинцев не удовлетворил закон, который был лишь бледным подражанием американскому. Уиксон объяснял министру труда, что они прибыли на Филиппины с предположением, будто «имеют дело с примитивным народом, который лучше понимает картинки, чем печатный текст». Но, продолжал он, «в этом отношении мы скоро разочаровались. Мы оказались в контакте с высокообразованными людьми, представляющими правительство; с людьми, окончившими наши высшие учебные заведения у себя на родине… с людьми, которые занимались юридической практикой и знают ее основы, и мы уверены, что они сочли бы оскорбительным придавать своим иммиграционным законам меньше достоинства, чем мы в своей стране» [1003].
Итоговый закон разросся до пятидесяти пяти страниц и девяноста четырех разделов; он был основан на американском квотном законе, но содержал дополнительные положения о контрактной иммиграции и воссоединении семей. Уиксон даже счел филиппинский закон улучшением американского. Однако они не удержались от наставлений президенту Мануэлю Кесону о необходимости строгих процедур и дисциплины: «Общеизвестно, что любое отступление Иммиграционной службы от установленной процедуры, если оно, по-видимому, неблагоприятно сказывается на публике, встречает сопротивление» [1004]. Закон был принят в августе 1940 года. Право выдавать квотные визы получили не консулы, а конгрессмены, которые, как сообщалось, неплохо зарабатывали на их продаже. Но каковы бы ни были практические методы управления, принятие миграционного закона стало дипломатическим успехом. Как китайское, так и японское правительства протестовали против абсолютных цифр (по пятьсот для каждой из стран), но не против самого принципа квот [1005].
Миграционный контроль стал неотъемлемой частью современного общества. Даже в тех частях Британской империи, которые не были самоуправляющимися доминионами, необходимость защитить туземцев от конкуренции и культурного диссонанса все чаще перевешивала доводы в пользу свободной и законтрактованной миграции рабочей силы. Гонконг запретил миграцию китайских рабочих на тихоокеанские острова в 1913 году а в 1920-е годы вместе с Фиджи еще больше ограничил китайскую иммиграцию на этот остров с помощью виз и паспортов [1006]. Австралия охотно применяла свои законы о «Белой Австралии» на небелых территориях после того, как Папуа — Новая Гвинея перешла под ее защиту как подмандатная территория Лиги Наций в 1921 году [1007]. Британские администраторы часто рассматривали меры по ограничению свободной азиатской миграции в колонии Восточной Африки, хотя ограничения на эмиграцию из Индии обычно делали их ненужными [1008]. Даже в Сингапуре, одном из последних в мире бастионов принципа laissez-faire и контрактной мобильности, в 1930 году была установлена квота для китайцев.
В то же время самоуправляющиеся британские доминионы изменили свои законы, чтобы привести их в соответствие с международными стандартами. Хотя диктант по-прежнему действовал безотказно, большинство этих стран откликнулись на давление, временно допуская представителей глобализирующихся классов, таких как купцы, студенты и учителя. В 1923 году Канада переписала свои законы о китайской иммиграции по образцу американского закона, хотя ей так и не удалось отменить соглашение с Японией [1009]. Административные изменения в Австралии также привели к допуску большего числа студентов и купцов, в значительной степени в результате торговых переговоров и дипломатического давления со стороны Китая, который пользовался все большим уважением [1010]. Даже Южная Африка в 1930 году приняла квотный закон, благодаря которому в 1932 году удалось отменить закон Капской колонии об исключении китайцев — одно из немногих сохранившихся провинциальных ограничений [1011]. Народы, составлявшие международную систему национальных государств, все лучше управлялись стандартизированным и взаимоприемлемым образом.
Заключение
Печальный порядок
— Не толкуй мои слова превратно, — сказал священник, — ятолько изложил тебе существующие толкования. Но ты не долженслишком обращать на них внимание. Сам Свод законов неизменен, ивсе толкования только выражают мнение тех, кого это приводит вотчаяние. <…> Быть связанным с Законом хотя бы тем, что стоишь на страже у врат, неизмеримо важнее, чем жить на свете свободным. Тот человек только подходит к Закону, тогда как привратник уже стоит там. Закон определил его на службу, и усомниться в достоинствах привратника — значит усомниться в Законе.
— Нет, с этим мнением я никак не согласен, — сказал К. ипокачал головой. — Если так думать, значит, надо принимать заправду все, что говорит привратник. А ты сам только что вполнеобоснованно доказал, что это невозможно.
— Нет, — сказал священник, — вовсе не надо все приниматьза правду, надо только осознать необходимость всего.
— Печальный вывод! — сказал К. — Ложь возводится в систему.
Ощущение кризиса пронизывает публичные обсуждения миграции — и сейчас, и на протяжении двух последних столетий. Кажется, нет конца разнообразным событиям, рассказам о страданиях мигрантов, историям мигрантского успеха и мигрантских надежд, эконометрическим расчетам, поправкам к законам, странным союзам, непредвиденным последствиям, несоизмеримым толкованиям и бескомпромиссной полемике — всему тому сырью, из которого состоят эти обсуждения. Из этого материала плетутся бесконечно спорные рассуждения о добродетелях, пороках, способности к ассимиляции и заслугах иммигрантов, о пределах и смысле прав, об обязательствах предоставлять убежище и о природе национального сообщества [1012]. Остроты этим спорам добавляет убежденность в преобразующей новизне современной миграции. Сегодня эта убежденность выражается в разговорах о беспрецедентных потоках, идущих из беспрецедентных источников в беспрецедентные места назначения; о космополитах, странствующих по всему свету, и о низкооплачиваемых работниках, создающих новые диаспорные пространства — ткань гибкой и раздробленной глобализации; о возникновении новых режимов прав человека и приватизации, грозящих переделать нацию и демонтировать гражданство. Все это складывается в мощные, динамичные споры, как будто под вопрос поставлена сама природа общества.
Однако с дистанции в двести лет споры о миграции выглядят до оцепенения знакомыми. Подобно бесконечным приливам и отливам — провалам правоприменения и реформам, — непримиримые позиции в миграционных дебатах словно заперты в кровосмесительном цикле вызова и ответа, почти не связанном с динамикой самой миграции. Но не стоит воспринимать это лишь как утомительную историю глупости и повторений. Страсть и напор этого чередования вызовов и ответов показывают, в какой мере оно выражает убеждения и напряжения современного мира. Самое фундаментальное из этих напряжений — мощная вера одновременно в индивида и в нацию. Оба держатся на одних и тех же идеалах свободы и самоопределения, оба служат основаниями социального порядка в современном мире, и оба непрестанно противоборствуют в стремлении к автономии, первенству и выживанию. Предстает ли это напряжение как права мигрантов против национального интереса, естественное право против позитивного права, сношения против суверенитета, права человека против национального самоопределения, либеральные государства против деспотического этатизма, свободные рынки против национальных границ, homo economicus против общественного животного, частное против публичного или всеобщие права человека против гражданства — оно служило на редкость плодотворным источником конфликтов и перемен. Споры о правильных пропорциях того и другого порождали бесконечно изобретательную борьбу между поборниками социальной справедливости, свободных рынков, прав личности, расового и этнического достоинства, международной вежливости, самосохранения, экономического роста, антиколониализма, законности и порядка и сохранения национальной идентичности.
