Печальный порядок, стр. 109

Миграционный контроль как данность

К концу 1920-х годов предложения интернационалистов часто мало чем отличались от реальной практики миграционного контроля. Они по-прежнему утверждали, что ищут более справедливый и эффективный режим миграционного контроля, но вместо того, чтобы критиковать основы существующей практики, они представляли свои поиски как продолжение существующих тенденций, уводящих от произвола и дискриминации прошлого. Некоторые облекали свои поиски в прагматичные выражения; другие — в идеалистические. Но все настаивали, что их взгляды основаны на прогрессивных достижениях настоящего, и формулировали свое понимание истории миграции таким образом, чтобы их утверждения казались истинными.

Практические усилия в международной сфере в основном работали на то, чтобы лучше определить масштаб и цель национального регулирования и тем самым ограничить необходимость международного вмешательства. В 1927 году бывший директор МОТ Альбер Тома объяснял, что в вопросах миграции его обязанности, как он их понимает, сводятся к распространению международных норм ассимиляции и натурализации и к помощи в регулировании миграций, которые угрожали захлестнуть ту или иную страну [986]. В 1931 году делегаты Международной ассоциации за социальный прогресс постановили, что мигранты нуждаются в международной правовой защите, но что миграцию также необходимо регулировать и что «контроль должен быть направлен на согласование прав индивида с правами наций, что нациям нельзя отказать в праве защищать свое физическое состояние, экономическое равновесие, интеллектуальные, моральные и социальные стандарты, но что, защищая себя таким образом, они должны избегать всякой видимости дискриминации по признаку национальности, расы, происхождения, языка или религии» [987]. Ассоциация не предложила, как можно разрешить эти потенциально противоречивые императивы (хотя именно эту проблему, как утверждалось, решали американские квоты). Но к тому времени риторика стала настолько привычной, что не нуждалась в разъяснении. Проблема миграции обычно формулировалась как трудный конфликт между одинаково легитимными притязаниями на свободную мобильность и абсолютный суверенитет. Задача прогрессивного политика состояла в том, чтобы вести трудный и объективный поиск разумного и справедливого компромисса.

Разумный компромисс часто оказывался подтверждением существующей практики. Но, излагая историю через крайности, эту практику можно было изобразить как прогрессивный шаг к справедливости и рационализации. Например, в 1924 году Поль Фошиль, основатель и редактор журнала Revue générale de droit international public, опубликовал в журнале МОТ International Labour Review статью, в которой анализировалось место миграции в международном праве. Обозначив крайние позиции тех, кто утверждал естественное право свободного передвижения и абсолютное право государства на самозащиту, он отнес себя к традиции, восходящей к Гроцию и Ваттелю, которая признавала законные притязания обеих сторон и пыталась найти более реалистичный компромисс. Однако построение этой генеалогии предполагало переосмысление и отсечение предшественников, которые сами причисляли бы себя к той же умеренной традиции. Например, Фошиль помещал Оппенгейма в лагерь тех, кто настаивал исключительно на правах государств, поскольку тот утверждал, что необходимого права на миграцию не существует. Фошиль, напротив, настаивал, что права на жизнь и стремление к счастью фундаментальнее прав государств, и заключал: «Хотя на государстве лежит правовое обязательство открывать свои границы для иностранцев, оно может на законных основаниях их закрыть, оправдывая свои действия не правами суверенитета, а исключительно правом на самосохранение» [988]. Однако, несмотря на подчеркивание индивидуальных прав, его формулировка на деле мало отличалась от формулировки Оппенгейма. Если Оппенгейм говорил, что необходимого права на миграцию нет, но ни одно государство на деле не станет отказывать мигрантам во въезде без веских причин, то Фошиль настаивал, что абсолютное право на миграцию существует, но ни одно государство не обязано его признавать.

Фошиль завершал статью перечнем оправданных причин для недопущения. В него входили обычные категории: больные, престарелые, немощные, бродяги, неимущие, политически неблагонадежные, преступники, а также «иностранцы, представляющие опасность для национального благосостояния, жизни, чести или безопасности». Он настаивал: «Основывать недопущение иностранцев лишь на их национальности, а не на личных недостатках, значило бы нарушить фундаментальный принцип международного права — равенство государств». Затем он сделал оговорку: «Для собственного сохранения государство может стремиться предотвратить смешение рас, которое способно изменить его этнический облик или стереть национальную культуру. Собственно, это не затрагивает самосохранения государства, и недопущение представителей определенной расы было бы оправдано лишь в том случае, если бы эта раса принадлежала к совершенно иной цивилизации и ее представители стремились бы въехать на территорию государства в большом количестве» [989]. Иными словами, Фошиль в основном подтверждал существовавшую практику. Такие выражения, как «национальное благосостояние» и «честь», оставляли такой простор для толкования, что под них подпадали любые существовавшие ограничения. Действительно, сходные перечни оправданных оснований для недопущения, циркулировавшие в 1920-е годы, развивали список Фошиля более подробно. Например, геолог и путешественник Джон Грегори добавлял, что нация имеет право не допускать иммигрантов, если их больше, чем она может безболезненно принять, чтобы предотвратить снижение уровня жизни, защитить себя от ухудшения вследствие расового смешения (за исключением смешения между белыми расами), защитить национальные институты и защитить право класса на самоорганизацию для собственной защиты [990]. Этот перечень оправдывал не только большинство существовавших практик, но и некоторые, которые стали обычными лишь позже в этом столетии.

Другие комментаторы изменили определение миграции таким образом, что недопущение переставало выглядеть таковым. Например, в 1913 году американский социолог Генри Пратт Фэрчайлд определил иммиграцию как «перемещение людей, поодиночке или семьями, действующих по собственной инициативе и под собственную ответственность, без официальной поддержки или принуждения, из одной развитой страны в другую развитую страну с намерением там поселиться» [991]. Он противопоставлял иммиграцию другим типам передвижения, которые называл вторжением (со стороны менее развитого народа), завоеванием (со стороны более развитого народа) и колонизацией (пустующих земель). Первое уже не было обычным явлением, за исключением мирного вторжения, при котором большое число менее культурно развитых иммигрантов переселяется в какую-либо страну. При подлинной иммиграции, напротив, «оба участвующих государства <…> являются вполне сложившимися и находятся примерно на одной ступени цивилизации». Далее он пояснял, что это «сугубо индивидуальное предприятие», которое происходит только в пределах единой культурной области, характеризующейся общими климатическими условиями и обстоятельствами жизни. «Фактически, исторически говоря, почти вся иммиграция происходила между разными странами умеренного пояса» [992]. Фэрчайлд был решительным критиком расовых предрассудков и конкретных методов применения законов об исключении китайцев. Однако сами законы об исключении он поддерживал, и цивилизационный дискурс помогал ему переформулировать недопущение в расово нейтральных терминах. Таким образом, он мог оправдывать недопущение в тех самых выражениях, которые по-прежнему позволяли заявлять, что живешь в самой «прогрессивной и просвещенной стране».