Печальный порядок, стр. 106

Тест на грамотность 1917 года (основанный не на натальской формуле, а на проверке на родном языке мигранта) не сократил иммиграцию в той мере, на какую рассчитывали его сторонники. Это открыло политическое пространство для введения закона о квотах. Иммиграционное бюро собирало статистику об этническом происхождении иммигрантов и составляло «перечень рас и народов» еще с 1890-х годов. Этот перечень лег в основу «экспериментального» закона о квотах 1921 года, установившего потолок в 350 000 иммигрантов в год, распределяемых пропорционально национальности родившихся за границей жителей США по переписи 1910 года [953]. Правоприменение было затруднено серьезными административными и понятийными проблемами. В конце каждого месяца корабли наперегонки входили в нью-йоркскую гавань, стараясь высадить пассажиров, пока месячная квота не была исчерпана. Проигравшие становились на якорь у побережья Нью-Джерси и дожидались следующего месяца. Закон также устанавливал неудовлетворительные критерии различия между «иммигрантами» и путешественниками, не подпадавшими под квоту. И, что важнее всего, цифры и категории квот оставались предметом острых споров.

Многие технические проблемы были решены в обширном законе 1924 года. Он предусматривал консульские проверки за границей и подробные определения «иммигрантов», «неиммигрантов» (временных посетителей, не подпадавших под квоты) и «иммигрантов вне квоты» (например, ближайших родственников, не включавшихся в квоту). Юрист Иммиграционного бюро А. Уорнер Паркер заметил, что «при беглом взгляде можно заключить, будто новый закон замечателен логической последовательностью, сжатостью и художественной композицией», однако практический разбор «показывает, что ясность выражения и определенность терминов принесены в жертву последовательности, краткости и художественным эффектам» [954]. За следующий год правоприменения эти изъяны быстро проявились. Но чиновники приложили большие усилия, чтобы их устранить, и, художественные или нет, эти категории и термины стали базовым каркасом дифференцированного применения прав на границе.

Вопрос определения конкретных квот решить было труднее: он упирался и в понятийные, и в международные трудности. Смысл квот состоял в том, чтобы сохранять видимость равного обращения со всеми мигрантами и одновременно ублажать сторонников ограничений, требовавших сократить число «новых» иммигрантов из Южной и Восточной Европы. Поэтому основой квот должно было служить воспроизведение этнического состава Соединенных Штатов в какой-то определенный момент времени. Закон 1924 года отложил окончательное определение квот до 1927 года, пока не будет проведено экспертное исследование национального происхождения всех граждан США по переписи 1920 года. Тем временем пропорции мигрантов определялись по этническому происхождению жителей США согласно переписи 1890 года (первой, фиксировавшей этничность). Задача категоризации оказалась чрезвычайно трудной, и результатов пришлось ждать до 1929 года. Эксперты мучились над множеством смешанных индивидов и неопределенных этничностей, с которыми сталкивались, но никогда не сомневались, что их исходные допущения «научны» и что задача разрешима при надлежащем методе, категоризации и усердии [955]. Неудивительно, что, если не считать важных исключений — евреев и таких стран, как Бразилия, где было многочисленное и белое, и небелое население, — этничность довольно удобно укладывалась в национальные категории.

Многие страны поначалу возражали против нового закона. Большинство возражений — например, со стороны Кубы, Италии, Норвегии, Румынии и Сальвадора — касалось того, что квота может ущемить их национальный суверенитет в вопросах эмиграции. Итальянское правительство протестовало, что положения о консульских визах «практически сводят на нет суверенное право итальянского правительства контролировать эмиграцию своих граждан и препятствуют необходимым национальным мерам по охране общественного порядка, связанным с паспортными правилами». Оно также обрушилось на абсолютную власть административных чиновников над правами отдельных мигрантов, настаивая, что положения, возлагающие бремя доказывания на иностранца, противоречат «признанной во всем мире судебной процедуре» [956]. Но итальянцы мало что могли сделать, кроме как жаловаться. Бразильские же чиновники протестовали не против ущемления практических полномочий, а против того, что категории квот отказывали их нации в общей этничности. Иммиграционное бюро также игнорировало неоднократные петиции о том, чтобы бразильцев считали единой расой, а не делили на черных и белых [957]. Хотя азиатская миграция и была движущей силой многих ранних формулировок закона о квотах, окончательное законодательство лишь укрепило тихоокеанский водораздел, запретив впускать как иммигрантов «иностранцев, не имеющих права на натурализацию» (формулировка, заимствованная из калифорнийского закона 1917 года о землевладении). Закон об исключении китайцев оставался в силе, а наложенная на него система квот даже сужала потенциальные «льготные категории» за счет более ограничительного определения купцов (теперь к ним относили лишь тех, кто вел международную торговлю со своей страной) и запрета на иммиграцию китайских жен граждан США. Еще важнее, что положение о лицах, не имеющих права на натурализацию, фактически отменяло «Джентльменское соглашение». Комитет по иммиграции Палаты представителей оправдывал это беспрецедентное и катастрофическое в дипломатическом отношении положение замкнутой логикой: «Все должны согласиться, что ничего нельзя выиграть, позволив создавать в Соединенных Штатах колонии тех, кто по закону не может стать натурализованным гражданином и потому обязан хранить верность другому правительству» [958]. Японцы видели это совсем иначе. На протяжении следующих двух десятилетий японские политики и милитаристы регулярно называли это одностороннее действие национальным унижением, оправдывавшим противостояние Западу, милитаризм и войну [959]. Китайцы, со своей стороны, оказались в странном положении: они требовали вернуться к исключительной юрисдикции более мягких законов об исключении, которые, по их словам, и без того достаточно хорошо служили своей цели [960].

Несмотря на трудности, закон 1924 года стал золотым стандартом миграционных законов. Даже страны, не принявшие квотных положений, восхищались тем, как с помощью политики определяют и создают национальный характер, а также тонкими различиями между типами иммигрантов, неиммигрантов и лиц, подлежащих недопущению, и подражали всему этому. По мере того как на границе проводились все более изощренные разграничения, внутренним институтам было легче продолжать работу по установлению равного обращения внутри страны независимо от расы, религии или любых характеристик, кроме правового иммиграционного статуса. В долгосрочной перспективе квоты сами утратили привлекательность под давлением внутренних и международных сил. Но процедуры, созданные для проведения квот в жизнь, сохранились.

Международная организация

Закрепление внутреннего иммиграционного контроля по всему миру шло рука об руку с призывами к международному регулированию. Даже на рубеже веков, когда пограничный контроль был скорее мечтой, чем реальностью, критики настаивали, что эффективно регулировать миграцию силами одной нации невозможно. Но это интернационалистское воображение твердо опиралось на представление о мире автономных национальных государств, которым нужно сотрудничать, чтобы наилучшим образом соблюсти собственные интересы. К 1920-м годам интернационалистские идеи опирались также на представление, что строгий и нелиберальный пограничный контроль все больше уходит в прошлое. Хотя эта идея противоречила реальным тенденциям, она была необходима для поддержания базового нарратива прогресса и реформ как того, что преодолевает существующее неравенство, а не порождает его [961].