Печальный порядок, стр. 104
Пограничный контроль как дело чести
Способность проводить в жизнь миграционные законы была показателем национального статуса в той же мере, что и формальное их принятие. Международное давление, нехватка внутренних ресурсов и неумение находить равновесие между требованиями суверенного регулирования и либеральных сношений часто заставляли более слабые государства резко шарахаться от периодов сурового и полного исключения к периодам массовой иммиграции — через контрабанду, особые привилегии и плохо исполняемые законы. У этих государств не было ресурсов, чтобы ставить дорогостоящее и символически мощное представление, каким были американские законы об исключении. Несмотря на многочисленные практические провалы, законы США все же вовлекали каждого отдельного соискателя в ритуализованную демонстрацию американской мощи и американского видения международного порядка. Более слабые государства не могли поддерживать даже мало-мальски последовательное представление у собственных границ, не говоря уже о том, чтобы проецировать гегемонию за пределы своих границ и претендовать на определение категорий глобального социального порядка.
Например, после того как Перу в 1914 году расторгло договоры с Китаем, масштабы миграции резко колебались: от месяцев, когда иммиграции не было вовсе, до лет с беспрецедентно высоким ее уровнем, когда китайцы въезжали по особым разрешениям, полученным благодаря личным связям внутри перуанского правительства. Периоды высокой миграции повсеместно считались свидетельством коррумпированности и слабости перуанских институтов. Но китайцы и другие иностранцы критиковали и периоды полного исключения — как свидетельство того, что перуанские институты не умеют регулировать справедливо и беспристрастно. Как и в Мексике, систематические ограничения пришли только с установлением в 1930 году популистского правительства, которое было гораздо сильнее — идеологически и материально — привержено исключению [932].
Явный провал местных миграционных законов был и приглашением к иностранному вмешательству — так случилось, когда кубинские чиновники не смогли обеспечить исполнение законов об исключении китайцев, доставшихся им от американской оккупации 1902 года. Пока в 1920-е годы ответственность за эти законы переходила от одного министерства к другому, чиновники издавали повторные декреты, чтобы разъяснить закон, ужесточить его по образцу американского исключения и напомнить, что старые декреты остаются в силе. Свидетельства, выдававшиеся китайскими и кубинскими чиновниками, неоднократно приостанавливали и вводили вновь; так же то отстраняли, то восстанавливали в должности самих чиновников. Но регулирование постоянно подтачивали коррупция, лазейки, нерешительное и несогласованное исполнение и давление сахарных компаний, которые в 1917–1921 годах добились закона, по которому в страну впустили более 12 000 китайских рабочих, чтобы воспользоваться ростом мировых цен на сахар [933].
Эти неудачи побудили вмешаться США и Китай. В апреле 1924 года китайский посланник написал кубинскому государственному секретарю Мигелю де Сеспедесу о недостатках существующего правоприменения. Он с иронией заметил, что существующие декреты, изданные «по советам властей той страны, которая первоначально ввела на Кубе закон об исключении китайцев», должны быть «вполне достаточными, чтобы предотвратить въезд китайских рабочих, если их должным образом исполнять». Он предположил, что если кубинские чиновники сочтут эти законы трудноисполнимыми, китайское правительство готово ввести собственный режим самоограничения, и предложил в этом духе образцовый кубинский административный декрет [934]. В следующем месяце посол США Энох Краудер также писал, что, хотя американские и кубинские законы, ограничивающие китайцев, «поразительно схожи», множество китайцев все еще въезжает на Кубу. Он потребовал провести реформы, чтобы перекрыть контрабандный поток китайцев в Соединенные Штаты [935]. Под этим давлением кубинское правительство продолжало пересматривать законы, но в целом без особого результата. Однако оно успешно сопротивлялось китайским предложениям о «взаимном самоограничении» по образцу недавнего договора Кубы с Японией. Заявления о суверенном праве контролировать иммиграцию по-прежнему перевешивали неспособность должным образом обеспечивать исполнение этих законов [936].
Связь миграционного контроля с национальной честью наиболее наглядно проявилась в борьбе вокруг нелегальной китайской миграции в Панаму. В 1904 году, вскоре после обретения независимости от Колумбии при поддержке США, панамское правительство приняло закон, запрещавший въезд всем китайцам, сирийцам и туркам, кроме возвращающихся резидентов, сельскохозяйственных рабочих и работников, прибывающих на замену [937]. Панама была остановкой на недавно открытых пароходных линиях из Гонконга в Перу, и приток китайцев продолжал расти, несмотря на неоднократные попытки ужесточить декрет на протяжении следующих двух десятилетий. По словам министра иностранных дел Э. Т. Лефевра в 1910 году, первоначальный закон 1904 года побудил китайцев прибегнуть к «всяческим уловкам, чтобы полностью обойти это правовое предписание» [938]. Значительная часть докладов министра Национальному собранию вплоть до конца 1920-х годов была посвящена обличительным тирадам против китайцев и его собственной защите от обвинений в коррупции и некомпетентности при исполнении законов.
Вопрос обострился и перешел в плоскость международных отношений в марте 1913 года, когда новый закон потребовал повторной регистрации и ежемесячного налога со всех китайцев и китайских ассоциаций. Местные китайцы отказались подчиняться. В петициях панамскому и китайскому правительствам они жаловались, что дискриминации подвергают именно их, и взывали к правам, гарантированным международной вежливостью:
Хотя позитивные нормы международного права допускают, с теоретической точки зрения, что государство может запретить иммиграцию на свою территорию, на практике этого не происходит. Ибо очевидно, что цель права народов — регулировать отношения между государствами, и необходимо, чтобы эти отношения начинались и развивались благодаря взаимному общению между членами различных наций. Без свободы иммиграции существование международного сообщества было бы почти невозможно [939].
Лефевр задействовал в своем ответе все доступные риторические средства. Он признал, что «практика закрытия дверей государства перед иностранцами в целом имеет тенденцию к исчезновению», но тут же сделал оговорку, сославшись на транстихоокеанский цивилизационный разлом: по его словам, «принцип свободной иммиграции становится общим [лишь] между народами с одинаковыми обычаями и равноценной цивилизацией» [940]. Он указал на Соединенные Штаты как на образец того, как можно исключать китайцев, сохраняя добрые отношения с Китаем. Он пояснил, что проблема не в самом исключении, а в непочтительном отношении и преступных действиях китайцев. Закон не имел целью унизить членов иностранной колонии, «но помешать продолжению безнравственной торговли, которую вполне можно обозначить как „желтую торговлю“, которая нашла своих первых жертв среди представителей этой расы, вероломно и, подобно чуме, начала распространять свой яд среди определенных слоев общества и прежде всего среди многих служащих государственной администрации» [941]. Нынешняя «позиция открытого мятежа» китайцев еще более усугубила угрозу, создаваемую нелегитимной миграцией, и затруднила правоприменение для исполнительной власти, «которая должна защищать не только достоинство национального правительства, но и принцип авторитета, находящийся под серьезной угрозой» [942]. Само принятие местного закона, якобы призванного защитить нацию, помогло превратить определенные виды мобильности в угрозу для нации.
