Печальный порядок, стр. 102

Такое распространение миграционных законов в Америках не позволяет считать диффузию политики функциональным ответом на общие экономические и структурные вызовы [919]. Скорее принятие этих законов следует понимать как часть распространения институтов и идеологий управления населением, необходимых для международного признания современным национальным государством. В Европе в 1920-е годы трудно разделить роль внутреннего и международного давления, потому что рост иммиграционных ограничений шел рука об руку с ростом государств всеобщего благосостояния и расширением избирательного права, которые требовали более тщательного разграничения граждан и неграждан и их прав на работу и пособия. Расширение электоральной политики также побуждало политиков продвигать пограничные меры, которые, как считалось, защищали внутреннюю экономику и заработную плату [920]. Но заимствование миграционных законов даже теми государствами Америк, у которых не было ни значимых институтов благосостояния, ни миграционных потоков, ни промышленной рабочей силы, ни электоральной политики, подчеркивает важную роль глобальных норм, власти, направляемого знания и стандартизированных возможностей в распространении политики. Пограничный контроль больше не был лишь возможным следствием самоуправления, а стал предпосылкой признания самоуправляющимся государством, демократическим или нет.

Даже в странах Америки, принимавших значительную миграцию, мало свидетельств того, что заимствованные ими модели были самыми эффективными. В основном эти модели ассоциировались с могущественными государствами, такими как Британская империя и Соединенные Штаты, где они постепенно выковывались из компромиссов, дипломатии и накопленных решений об исключении азиатов в конце XIX века. Но к 1920-м годам, после того как этот специфический исторический опыт был вписан в более общие миграционные законы, они обрели статус универсально применимых моделей. Временами Соединенные Штаты распространяли свои модели путем прямого давления на соседние государства, чтобы те координировали миграционную политику или принимали более приемлемые стандарты обращения с гражданами США. Но как только эти модели укоренились, установить альтернативы стало трудно. Необходимость проверять мигрантов до отъезда, снабжать их надлежащими документами и участвовать в дипломатии и коммерции, связанных с миграцией, означала, что многие государства и компании уже приспособились к институциональным стандартам регулирования мигрантов задолго до того, как приняли соответствующие законы или указы.

На практическом уровне знание об этих моделях и их работе распространялось через сети экспертов, дипломатов, консультантов, юридические труды и научную мысль. В поисках прецедентов и принципов эти советники неоднократно указывали на транстихоокеанские миграционные законы как на ключевой источник — по крайней мере до тех пор, пока не появились производные примеры, в которых расовое разделение было менее явным. На более абстрактном уровне стимул заимствовать эти модели был неотделим от более общих идей и институтов, формировавших складывающуюся международную систему, включая те, что определяли современный суверенитет, научный расизм, объем индивидуальных прав и влияние иммиграции на национальное благосостояние и общественный организм. Не формулировать миграционный контроль в этих терминах означало отказываться вести себя как цивилизованное общество, отвергать научные методы и ставить себя вне мирового исторического прогресса. Сама готовность принимать стандартные модели, даже без какой-либо реальной способности их применять, демонстрировала намерение участвовать в глобальном порядке, одновременно укрепляя легитимность этого порядка.

Помимо установления глобальных стандартов физической и психической пригодности, расы и семьи, распространение миграционных законов также утвердило индивидов как основной объект и продукт глобального регулирования. Процесс документирования, легализации и объявления мигрантов незаконными исходил из того, что сами мигранты несли основную ответственность за свой статус. Регулирующие органы лишь расследовали и подтверждали заявления индивида. Такое понимание помогало оправдывать бесконечное подавление частно организованной миграции, которая напрямую не сотрудничала с официальным регулированием. Оно также создавало стандартизированный объект регулирования, существовавший наряду со стандартизированными методами и принципами. Как утверждают Дэвид Стрэнг и Джон Мейер в своем обсуждении глобального распространения современных институтов в целом, «тщательный анализ ограниченного индивида, рационализированной организации и целенаправленного общества создает мощные стандартизирующие силы. Вовлеченные процессы диффузии прямо противостоят внутренней рационализации, к которой стремится модернизационный процесс, и предполагают ее анализ. Современные участники, чья уникальность и автономия превозносятся больше всего, как раз и есть те, кто более всего подвержен унифицирующим эффектам диффузии» [921]. Иными словами, почти бесконечное умножение уникальных индивидов было не вызовом регулирующим институтам и категориям, а их продуктом. Теоретически умножение индивидуальных различий ограничено лишь абстрактным понятием общей человечности. Но именно это свойство охватывать почти бесконечные различия требует, чтобы особые привилегии и различия выравнивались через равное обращение и стандартизированные процедуры. Институты, обеспечивающие эти процедуры, не универсальны, а размещены в конкретных нациях, которые сами входят в международное общество, определяемое формальным равенством и стандартизированной уникальностью всех членов.

Индивидуализация объектов регулирования позволяет проводить категориальные различия, то есть различия, определяемые стандартизированными критериями, а не порождаемые через социальные сети [922]. Поскольку индивидов стали рассматривать как физических носителей различий, их можно было легче различать и перегруппировывать с помощью стандартизированных матриц различий. Эти матрицы, в свою очередь, определяли критерии проведения различий между индивидами (физические черты, здоровье, род занятий, результаты тестов, документы об образовании и т. д.) или нациями (ВВП, флаги, конституционное устройство, культурное наследие, ландшафт, ресурсы и т. д.). Большинство институтов, которые идентифицируют и категоризируют индивидов, — ключевые части инфраструктуры самих наций, берущие на себя основную работу по выстраиванию надлежащих отношений с гражданами, негражданами и множеством возможных промежуточных градаций. Эта работа — важнейший аспект участия в международном обществе наций.

Конечно, приемлемые критерии различий остаются значительным предметом споров. Но рамки этих споров задаются понятиями и процедурами, которые изначально были установлены как часть новых регулирующих институтов. Идеал индивидуализированных случаев, подлежащих равному обращению, столь же фундаментален для современных бюрократических процедур и идеологий свободного рынка, как и для антидискриминационного активизма и эгоцентрических требований не быть загнанным в жесткие рамки, а быть признанным за свои уникальные качества. Борьба между сторонниками этих разных позиций ведется по поводу интерпретации и легитимности определенных категорий, а не по поводу самого процесса категоризации на основе индивидуальных качеств. Даже самые решительные противники расовых и национальных ярлыков всё равно поддерживают вложение огромных ресурсов в преобразование индивидуального опыта в такие категории, как беженец, рабочий, выпускник колледжа или американец азиатского происхождения. Социальные сети, которые продолжают порождать альтернативные идентичности, основанные на отношениях, а не на индивидуальных качествах, либо скрываются за туманом таких понятий, как коррупция, традиция, незаконность и неформальность, либо изображаются как радикально новый вызов стабильным и традиционным идентичностям.