Печальный порядок, стр. 101
Ганди покинул Южную Африку в 1914 году, удовлетворенный тем, что истина хотя бы частично восторжествовала. На практике Южная Африка так и не выполнила большинство дискреционных обещаний. Однако юридические соглашения Ганди помогли вывести миграционное право из рук народного самоуправления и передать его в сферу административной компетенции. Но, делая это, он сохранил сильные моральные обертоны миграционного контроля, представляя технические детали и оправдания пограничного контроля как одухотворенные идеалы личной идентичности и политической принадлежности. Он превратил участие в применении иммиграционных законов из вопроса политической необходимости и национальной чести, как это было у японцев, в индивидуальный моральный императив.
12
Границы по всему миру, 1907—1939
В 1936 году Гарри Лафлин проанализировал иммиграционные законы всех стран и колоний Америки для Бюро евгенических записей Института Карнеги. В своем отчете он настаивал на том, что каждая нация вправе и даже обязана контролировать и отбирать иммигрантов — это дело ее внутренней политики:
Каждой расе на ее собственной территории все человечество должно предоставить право сохранять свою собственную расовую целостность. Право стремиться к расовой целостности подобно стремлению к счастью; это одна из тех вещей, которые не даются одной человеческой группой другой, но являются неотъемлемым правом. Иностранец в принимающей стране находится там либо благодаря своей военной доблести — как завоеватель, либо с дозволения принимающей страны — а не в соответствии с какими-либо неотъемлемыми правами, моральными или правовыми [915].
Для Лафлина фрагментированный мир самоопределяющихся политических, социальных и расовых единиц был источником и объектом прав человека. Далее он утверждал, что регулировать иммиграцию договором, а не законом, значило отказываться от фундаментальных прав, связанных с суверенитетом. Договоры годятся лишь для удобных процедур вроде единообразия паспортов, но не для того, чтобы поддерживать стандарты отбора. Он признавал, что международное передвижение путешественников и временных иностранцев следует поощрять как коммерческое благо и миротворческую деятельность. Но эту сферу сношений следует отгородить твердыми законодательными различиями между гражданами, путешественниками и иммигрантами. Целостность социально-территориальной единицы была первым моральным приоритетом.
По мнению Лафлина, этот мир границ и территорий лучше всего поддерживать с помощью стандартизированных иммиграционных законов. Его отчет завершался образцовым законом об иммиграционном контроле [916]. Он начинался с утверждения, что нация обладает исключительной и суверенной властью над иммиграцией, и затем предлагал статьи, которые проводили правовые различия между приезжими и иммигрантами; устанавливали формулу квоты; задавали стандарты отбора, основанные на потенциале ассимилируемости, измеряемом антропометрией, умственными тестами и стандартами здоровья; требовали проверок благонадежности; излагали четкие процедуры экспатриации, депортации, натурализации, выдачи паспортов и регистрации иностранцев; и учреждали соответствующий институциональный механизм и полномочия для исполнения законов. Каждая нация могла подгонять детали под свои нужды. Но чтобы вообще сохранить национальную автономию, требовалось, чтобы эти детали были почерпнуты из самых передовых и научных законодательных моделей.
Хотя Лафлин использовал лексику самоопределения, на деле он предлагал механизм стандартизации глобальных норм и регулирования. Его предложение могло восприниматься всерьез в 1930-е годы, потому что многие люди уже пришли к убеждению, что оно отражает мир таким, каким он был на самом деле, — мир изначально различных наций, ищущих наилучшие способы защитить свою целостность от внешних вызовов. В определенной степени эти люди были правы. Принципы и механизмы суверенного пограничного контроля, некогда созданные для ограничения участия азиатов в глобальных сношениях, стали всеобщими. Пограничный контроль превратился в предпосылку, а не результат суверенитета и самоуправления. Открыто евгеническая точка зрения Лафлина не пережила Вторую мировую войну, но остальная часть его предложения до сих пор очерчивает основные варианты, из которых исходит большинство рассуждений о миграционной (теперь чаще называемой «иммиграционной») политике.
Распространение принципов и практик миграционного контроля было сложным процессом. Каждое конкретное заимствование и приспособление происходило в особых исторических обстоятельствах. Но в долгосрочной перспективе подражание, дипломатическое давление, международные конференции, легкость воспроизведения устоявшихся прецедентов и приверженность тому, что считалось самыми передовыми правовыми и научными методами, — все это создавало широкий консенсус относительно параметров и обоснований миграционного контроля. Даже нововведения, такие как американские законы о квотах 1920-х годов, подавались как попытки усовершенствовать существующие механизмы и примирить принцип международного равенства всех народов с правом нации определять состав собственного населения. Хотя не все соглашались, что закон о квотах действительно достигал такого примирения, этот закон все же задавал технические стандарты миграционного контроля во всем мире. Институты, возникшие как исключительные меры, необходимые для защиты идеалов самоуправления от угроз нецивилизованного мира, превратились теперь в незаменимые технологии управления населением. Их принятие стало предпосылкой для признания государства самоопределяющимся в международной системе.
Распространение политики
Распространение миграционных законов не было лишь ответом на рост числа мигрантов. Многие страны вводили ограничительные законы задолго до появления сколько-нибудь значительной миграции. Их принятие во многом определялось представлением о том, как цивилизованная страна должна определять свои социальные и политические границы. И действительно, законы и приемы неоднократно перенимались как новейшие методы при почти полном отсутствии доказательств их эффективности, а часто и вопреки доказательствам обратного. Провалы правоприменения редко истолковывались как повод усомниться в действенности самих методов и уж тем более в базовой необходимости пограничного контроля. Скорее их истолковывали как свидетельство несостоятельности государства или института, применявшего закон, либо моральной ущербности мигрантов, уклонявшихся от него. Тем не менее принятие иммиграционных законов также подразумевало намерение развивать административные, правовые и политические структуры, способные обеспечивать исполнение таких законов, — не только внутри страны, но и как часть международной системы приемлемой документации и категоризации.
Собранная Лафлином коллекция реальных миграционных политик в обеих Америках показывает, что к 1930-м годам они уже значительно сблизились по формальным принципам и методам. Все они строились на контроле и надзоре на границе. Почти все ограничивали въезд иммигрантов по признаку здоровья, судимости и политических взглядов (то есть мятежников, анархистов, радикалов). Большинство также требовало, чтобы иммигрант до отъезда обеспечил себя документами, такими как паспорт, справка о здоровье, справка о несудимости или свидетельство о благонадежности. Отношение к законтрактованному труду варьировалось сильнее всего: от выборочного поощрения до абсолютного запрета. Законы в колониальных владениях в Карибском бассейне были самыми разнородными, часто все еще опираясь на законодательство XIX века, поощрявшее и контролировавшее плантационный труд. Независимость приносила законодательную однородность.
В большинстве случаев формальное сближение достигалось задолго до появления значительных миграционных потоков. Это особенно касалось законодательства, основанного на расе. Из двадцати двух независимых государств Америки восемнадцать явно исключали азиатов, хотя имели крайне мало опыта взаимодействия с азиатской миграцией или вовсе его не имели. Оставшиеся четыре — Аргентина, Бразилия, Чили и Перу — поддерживали (наряду с Панамой) самые обширные дипломатические отношения с Азией и потому были наиболее сдержанны в методах регулирования: Бразилия включила их в более широкую систему национальных квот, тогда как Перу и Чили исключали их посредством административных указов [917]. Большинство этих государств запретили азиатам въезд, когда их миграция была в лучшем случае тонкой струйкой, — например, Эквадор в 1889 году, Гватемала в 1896 году, Никарагуа и Коста-Рика в 1897 году. Ими двигало общее представление, что цивилизованная нация должна заранее защитить себя от того, что в законе Коста-Рики называлось «вредоносной расой» [918].
