Система Распутина. Том 2 (СИ), стр. 53

А потом, за неделю до открытия, пришла проверка.

Я был один, расставлял бокалы по схеме Ольги, когда дверной колокольчик — новый, медный — дал голос. На пороге стоял человек в штатском, с удостоверением уже раскрытым, как раскрывают зонт.

— Проверка. Предписание, удостоверение — вот. По жалобе. — Он не кривил душой. — Жалоба анонимная, но источник мы знаем: от ликвидатора одной фирмы. Вы её знаете.

Я знал. Фирма называлась когда-то красиво и празднично, и от неё остались ликвидатор, бумаги и, видимо, обида. Это было не страшно. Страшно бывает, когда нечего показать.

— Проходите. Что показываем?

— Всё.

Я показал всё. Лицензии — в рамке за стойкой и в папке, договор с учредителями, договор с каналом, санитарные книжки, журнал. И папки Армена — три штуки, толстые, по одной на партию: накладная, сертификат, подпись. Проверяющий листал молча. Он был из тех, кто пришёл найти и очень не любит, когда не находит, но ещё больше не любит писать лишнего. Под мойкой он задержался дольше всего. Проверил соединения, провёл пальцем по сухой трубе, сверился со схемой Ольги, закреплённой на дверце. Потом выпрямился и кивнул.

Писал он недолго. Поставил отметки, отдал мне копию, подписал сам и дал подписать мне.

На выходе задержался. Посмотрел на пустой зал, на камеру, на стойку.

— Эфир с пустым креслом смотрел, — сказал он. — Понравилось.

Пожал руку — крепко, без лишних слов. И ушёл, а медный колокольчик отпустил его с тем же голосом, каким встретил.

Вечером я пересказал это Михалычу по телефону. Он слушал и в конце сказал:

— Бумаги — это твоя честь, записанная заранее. Запомни, кто сказал.

Ночь перед открытием. Завтра, в субботу, в семь вечера, медный колокольчик зазвенит для первого гостя — но это будет завтра, а сегодня я один.

Стойка пахла свежим деревом. Восемь метров, как велела Ольга, с мойкой между двумя станциями, с ламинированной схемой под мойкой и со спрятанным внутри кабель-каналом Кости. Я сидел у неё на корточках, в зале горел один рабочий свет, и зимний снег за витриной делал темноту мягкой.

Имя завтра зажгут над дверью. Моё — потому что выбранное. Я подумал об этом и спросил вслух, в тихий зал:

— Ну что, булочка? Скажешь что-нибудь?

Пауза была ровно такой, какая нужна, чтобы я успел улыбнуться.

Перед глазами появилась строка:

Спрашивай по делу.

Я рассмеялся — впервые за этот долгий вечер в голос, — поднялся с корточек, похлопал ладонью по дереву стойки, как по плечу, и выключил свет.

Глава 23

Костя пришёл в полседьмого, когда на улице ещё только собиралась очередь, а внутри пахло свежим деревом, медью и апельсиновой цедрой.

— Я по-тихому, — сказал он с порога, поднимая сумку, как человек, который просит разрешения даже тогда, когда оно уже дано. — Мне надо до народа.

— Заходи, оператор.

Он прошёл вдоль стойки, кивнул Ольге, и началась его работа, знакомая мне ещё с тех съёмок, что он таскал на своих плечах через весь этот город. Три точки. Одна — у окна, витрина во всю ширину, он давно прикинул, что оттуда виден и зал, и снег за стеклом. Вторая — угол у дальней стены, откуда стойка уходит в перспективу, все восемь метров. Третья — маленькая, на антресоли, рядом с его белой коробочкой с антеннами, которая заняла это место во время ремонта.

— Проводка вся скрытая, — бормотал он себе под нос, ползая на коленях. — Красиво сделали. Кто делал? Красиво.

— Электрик делал, — сказал я. — Ты ему и скажи.

Он выставил зоны. Это мы обговорили ещё на неделе, до последнего винта: камера у окна берёт стойку и тех, кто сам подойдёт в её сторону, — кто не хочет в кадр, сидит справа, за колонной, там слепое место по договорённости. У входа — табличка, аккуратная, Глеб прислал макет: «Ведётся съёмка и трансляция открытия. Если не хотите в кадр — скажите нам, мы всё устроим». Тех, кто соглашался сниматься, Костя отдельно просил подтвердить это на запись. Никакой тайны. Люди имеют право выпить за моё открытие, не становясь героями трансляции.

— Глеб в эфире будет с семи, — сказал Костя, поднимаясь и отряхивая колени. — Я ему картинку отдал, дальше он рулит. Я — архив. Весь вечер поснимаю для вас. Ну, то есть для тебя. Ну, для бара.

— Для бара, — согласился я.

Ольга стояла за своей станцией. Чёрный фартук, на груди вышито белым: «Ольга». Она разложила всё по линейке — я видел эту линейку в её голове: биттеры слева, настойки по высоте, шейкеры крышками вверх, доска для цедры под правую руку. Между нашими станциями — общая мойка, и мы уже дважды столкнулись у неё локтями за эти две недели, и оба раза это было почему-то смешно.

— Ну что, — сказала она, глядя, как за витриной народ переступает с ноги на ногу. — Пятьдесят человек пришли смотреть, как ты нервничаешь.

— Я не нервничаю.

— Конечно. Поэтому ты четвёртый раз поправляешь табличку.

Табличка висела у двери, медная, тяжёлая, холодная на ощупь даже через перчатку, когда мы её крепили. «Бар основан Дмитрием Распутиным и Ольгой Ветровой». Я её не поправлял. Я её трогал — проверить, правда ли она там.

Без пяти семь я прошёл в конец стойки, туда, где свет падал мягче всего, и спросил про себя, не шевеля губами:

Ты здесь?

«Здесь. Спрашивай, когда понадоблюсь».

И всё. Никаких окон на полнеба, никаких цифр. Она ждала, где ждала, — и сегодня это было ровно то, что нужно: одна вещь в этом зале, которая никуда не денется, и о ней знали только двое.

В семь ноль-ноль я открыл дверь.

Медный колокольчик — мы его повесили на прошлой неделе, и Ольга сказала, что он звенит «как положено», хотя я так и не понял, по какому стандарту, — медный колокольчик сказал «дьынь», и первый снежный ком с улицы ввалился вместе с первыми гостями.

Очередь пошла не толпой, а как-то по-домашнему, по двое, по трое — будто люди сами поняли, что двадцать сидячих мест на пятьдесят гостей не делятся и надо дышать по очереди. Кто-то садился, кто-то вставал у стойки, кто-то просто зашёл, обнялся, поставил цветы на подоконник и отошёл к стене дать место следующим. Зал гудел. Витрина запотела изнутри полумесяцем, и снег за ней стал похож на акварель.

Ковалёв пришёл в штатском. Несколько секунд мозг по привычке пытался выдать мне протокол: майор, ОБЭП, свидетель. Но майор держал под локоть женщину в тёмно-зелёном пальто, а в другой руке у него был пирог. Домашний. В полотенце.

— Распутин, — сказал он. — Знакомься. Жена.

— Здравствуйте, — сказала жена и оглядела зал так, как оглядывают не бар, а чужую жизнь, о которой много слышала дома. — Так вот он какой.

— Он, — сказал Ковалёв, будто это что-то объясняло. Потом сунул мне пирог. — Она пекла. Я нёс. Вклад поровну.

— От дома до такси несла я, — сказала жена. — А здесь ему досталось самое ответственное: внести при свидетелях.

Я поставил пирог на задний столик, подальше от жары, и поймал себя на том, что улыбаюсь до ушей, как придурок. Ни папки, ни плана проверки, ни одного знакомого взгляда поверх очков — просто человек с женой и пирогом пришёл, потому что его позвали.

Гоги влетел минут через десять, занеся над головой торт, как кубок.

— Десять минут! — объявил он всему залу, хотя спрашивала только Ольга. — У меня суббота, у меня повара, у меня эта… как её… смена! Это от кухни. От всей кухни, понял? «Парус» поздравляет. — Он сгрузил торт рядом с пирогом, повернулся ко мне и вдруг замолчал, что с ним случалось редко. Усы дрогнули. — Я кормлю людей, Дима. И я знаю, что такое, когда у человека своё. У тебя теперь своё. Всё. Десять минут прошло.

Он обнял меня так, что хрустнуло что-то — надеюсь, не я, — и ушёл обратно через дорогу, в свою субботу, в свой пар. На витрине осталось два мокрых отпечатка ладоней: он прижимал их к стеклу со стороны улицы, показывая кому-то внутри, что всё хорошо.

Армен Возрикович вошёл, и я сначала увидел его, а потом её.