Система Распутина. Том 2 (СИ), стр. 54

Карина. Здоровая. Румяная от мороза, смеющаяся над чем-то, что сказал ей молодой человек рядом, — жених, представились на ходу, рука крепкая, глаза на Карину, как у человека, который знает, что ему повезло. Последний раз я видел её на носилках скорой, бледную, и сейчас она стояла посреди моего бара и смеялась, и это было лучше всей вывески.

— Ну вот, — сказал Армен Возрикович густо и отвернулся к бутылкам, потому что мужчины его склада отворачиваются именно тогда, когда говорят главное. — Ты это видишь?

— Вижу.

— Вот и я вижу. — Он кивнул бутылкам. — Хороший бар. Высокий потолок. Тебе идёт.

Больше мы об этом не говорили. Ни при этих пятидесяти людях, ни вообще. Он заказал себе коньяк, Карине — что-то яркое и безалкогольное, «чтобы красивое», жениху — то же, что себе, и отвёл их за колонну, в слепую зону, не глядя на камеру, — я заметил и оценил.

Михалыч появился с Тимуром и Катей, и я понял, что соскучился, только когда увидел.

— Питерские! — сказал он так, будто привёз не внука с женой, а делегацию. — Вчера приехали, в понедельник обратно. Я сказал: без открытия не отпущу.

— Дед, мы сами хотели.

— Сами — это я и организовал.

Тимур вырос. Не в сантиметрах — в том, как он стоит. Катя держала его под руку, и оба они смотрелись здесь людьми, которые приехали в гости к родне. Михалыч обвёл зал взглядом собственника — нет, не так: взглядом деда, который пришёл проверить, не обижают ли его вложение. Руки у него были по-прежнему руки человека, который всю жизнь что-то держал, и буквы «ГАЛЯ» на пальцах никуда не делись, и никто в этом зале не должен был узнать их историю — она уже сказана тому, кому она была нужна.

— Хорошо, — сказал Михалыч, осмотрев стойку, мойку, станцию Ольги, меня. — Работаете. Видно, когда работает. — И тихо, мне одному: — Горжусь, пацан.

Стёпка прибежал, когда вечер был уже в разгаре. Влетел, оставил за дверью снег с ботинок, нашёл меня глазами.

— Я на двадцать минут. С Пашей договорился, он держит, я обратно. — Он был трезвый. Он был трезвый уже долго, и это уже переставало быть новостью и становилось просто Стёпкой. — Слушай. Я… — Он помялся. Зал шумел, никто не слушал, и это было правильно. — За всё. И извини. И спасибо. Ты понял, в каком порядке.

— Понял.

— Вот. — Он выдохнул. — А то я репетировал по дороге, и всё равно вышло короче. Ну, я побежал. Суббота.

Он побежал. Через дорогу, в «Парус», где у него теперь была смена, сменщик и жизнь, которую он чуть не сдал людям «Праздника» за деньги и бутылки. Я смотрел ему вслед и думал, что двери, оказывается, работают в обе стороны.

Валентина Петровна пришла с вареньем. Разумеется, с вареньем.

— Димочка, — сказала она и вручила мне банку, как награду. — Это не вишня. Вишню теперь весь город знает, а это — другое. Для тех, кто в курсе.

После выхода пилота соседку мою стали узнавать на улице. Она рассказывала про это со смехом: как ей в магазине сказали «мы вас видели», и она ответила «а я вас — нет».

— Как ты? — спросил я.

— Я? — Она оглядела зал, людей, Ольгу за станцией. — Я, Димочка, пришла посмотреть, как у тебя получилось. Получилось. — Она прищурилась на вывеску через витрину. — Теперь ты нам всем должен за варенье бар. Начинай отрабатывать.

Соколова вошла последней из «парусовских», в очках, посмотрела на часы.

— Проверить, не опоздали ли вы к собственному открытию, — доложила она. — Открылись вовремя. Почти обидно. — Она взяла у Ольги бокал — они о чём-то своём переглянулись, у женщин своя телеграфия, — и добавила: — За опоздание полагался штраф. Шучу. Вы нам больше не подчиняетесь. — Пауза. — К несчастью для дисциплины.

Соколова простояла у нас сорок минут и ушла, сказав, что зал «не позорит фасад улицы». От неё это было признанием в любви.

А у дальней стены стоял Сергей Павлович.

Я заметил его не сразу — он умел стоять так, чтобы его замечали ровно тогда, когда он решит. Бывший мой имиджмейкер. Человек, который предлагал мне федеральную дорогу, услышал «нет» и произнёс углом рта: «Полсекунды можно было срезать». Он смотрел на зал, на меня за стойкой, на Ольгу, и в его руке — я готов был спорить — жила невидимая секундомерная кнопка. Он засекал паузы. По привычке. По профессии. По тому, что однажды он собирался сделать из меня картинку, а я выбрал быть человеком, и он это уважал именно так: стоя у дальней стены и не мешая.

Я поднял ему бокал через весь зал. Он поднял свой в ответ, на полсекунды позже, чем мог бы.

Между гостями была работа — обычная, живая, без единого чуда.

Кто-то поставил пальто на табурет, и вся геометрия зала съехала: двадцать мест, пятьдесят человек, пальто — не гость. Я отнёс его на антресоль, пристроил, спустился — и по дороге решил, что так и будем: антресоль теперь гардероб, Костя сказал «только коробочку мою не заденьте», никто её не задел.

Потом подошла женщина из очереди — незнакомая, просто горожанка, пришедшая на открытие, — и спросила, кивая на камеру у окна: «А я попаду? Я не хочу». Я показал ей место за колонной, объяснил про табличку, она сказала «ой, как всё честно» и заказала глинтвейн. Честно — это оказалось хорошим словом для вечера. Оно стоило дешевле всех гирлянд.

К девяти зал нашёл своё дыхание. Люди приходили и уходили, места освобождались и занимались, снег за витриной шёл и шёл — не новый, не первый, обычный зимний снег, которому здесь лежать до весны. Ольга работала так, что на неё смотрели. Я видел, как люди заказывают у неё второй раз только для того, чтобы посмотреть ещё раз, как она это делает. Станция у неё была собрана по линейке, а работала она по нотам.

Пирог Ковалёвой — я так и не выяснил, как её зовут, она так и осталась «жена Ковалёва», что для начала знакомства звучало многообещающе, — пирог пошёл по рукам с блюдца, и майор ОБЭП гордо раздавал куски, будто ордена. Торт «Паруса» дождался своей очереди. Варенье Валентины Петровны осталось закрытым — «это тебе, Димочка, не им».

В десятом часу я почувствовал, что пора. Не знаю, как это чувствуется у других; у меня это было как тишина, которая ещё не наступила, но уже собралась.

Я вышел к микрофону. Написанной речи у меня не было — я пробовал писать, на неделе, и всё выходило как отчёт. Отчёты я сдал. Сегодня было не то.

Ольга в это время наливала «Бульбуль». По моему рецепту — так повелось: мой рецепт, её руки. Бурбон, горький аперитив, красный вермут, три капли розмарина, корица, обожжённая цедра — огонь, запах, апельсин над янтарём. Она не пыталась налить его всем пятидесяти: у людей были свои бокалы, своё вино, свой чай, у Стёпки, когда он был здесь, — своя вода, и это было частью тоста тоже. «Бульбуль» шёл тем, кто просил «тот самый», а таких, конечно, было много. Бар всё-таки назывался «Распутин».

Я взял бокал у неё из рук. Зал стих — сначала у стойки, потом волной к дальней стене, до самого Сергея Павловича.

И я выдержал паузу.

Ту самую, с первой смены. Ту, которую я оттачивал двадцать лет перед камерой, а здесь наконец научился не заполнять лишними словами. Полсекунды, секунда, полторы. Я чувствовал, как у дальней стены кто-то невольно щёлкнул невидимым секундомером. Пусть. Эту паузу я заслужил не за полсекунды.

— Спасибо, что пришли, — сказал я. — Все. С пирогами, с тортами, с вареньем, из Питера и из-за дороги. — Смешок, тёплый. — Мы с Ольгой строили это место не для того, чтобы оно стояло красивое. Мы строили его, чтобы в него приходили. Вы пришли — значит, построили правильно.

Я поднял бокал.

— За тех, кто пришёл. И за тех, кто не смог — но остался с нами.

Зал поднял бокалы. Все до единого — с «Бульбулем», с вином, с чаем, с водой. Никто не спросил, кого я имею в виду. У каждого в этом зале был кто-то, кто не смог; у каждого в любом зале есть. Ковалёв поднял рядом с женой. Михалыч — так, что буквы на пальцах легли на стекло. Ольга стояла рядом со мной, у стойки, но не за ней, — плечом к плечу, с бокалом, как стоит партнёр, а не как стоит помощник. На медной табличке снаружи было написано два имени, и вот это было их точное положение в пространстве.