Система Распутина. Том 2 (СИ), стр. 52

— Командир, — сказал Костя мне, впервые за вечер разлепив губы. — Я согласен. У меня камера своя, архив свой, и коробочка моя белая, с антеннами, — помнишь, ещё в «Парусе» стояла — переезжает к тебе. Только одно условие. Снимаю гостей — только с их согласия, под запись, что они согласны. Трансляция — это программа. А личный разговор у стойки — это личный разговор. Его я не снимаю. Даже если ты попросишь.

— Не попрошу, — сказал я. — Запиши это своё условие в договор. Первым пунктом.

Тут и вспыхнул единственный настоящий спор этого вечера. Михалыч, который до того молча мерил эскиз пальцем, ткнул в строку сметы про электрику:

— Вот это переведи. «Кабельные линии, сто десять метров, скрытая прокладка». Зачем вашему бару сто десять метров провода? Светильники — да. Холодильник — да. Остальное — баловство.

— Не баловство, — сказал Костя. Он даже подался вперёд, и я понял, что сейчас услышу то, что он репетировал по дороге. — Михаил Васильевич, камера не может бегать по залу с проводом за спиной, как собака на поводке. Три точки съёмки, и от каждой кабель должен уйти в стойку, внутрь, чтобы гость не споткнулся, чтобы официантка не выдернула, чтобы картинка не дрогнула. Сто десять метров — это три линии и запас. Можно дешевле: времянка по полу, и каждый вечер кто-то будет на неё наступать. Через месяц мы купим новый кабель, а потом ещё один. Дешево — это один раз дорого.

— А ты откуда знаешь, что наступать будут? — прищурился Михалыч.

— Потому что в «Парусе» наступали. Я там снимал, у меня архив. Хотите — покажу кадр, как провод уносит вместе с танцующим.

Глеб вмешался без запинки:

— Миш, участок мой, деньги мои, ответственность моя. Хочешь — вычеркни эту строку из общей сметы и впиши в мою. Но кабель в стойке будет. Это как фундамент: его не видно, но на нём всё стоит.

Михалыч посмотрел на него, потом на Костю, потом перевёл эскиз к себе и долго смотрел на линию стойки, как смотрят на чертёж станка.

— Впиши в свою, — сказал он наконец. — Но чтобы провод пережил стойку. Я не люблю платить дважды. Всю жизнь платил за дело один раз — и оно стояло.

Нина Александровна слушала всё это молча, и когда на неё посмотрели, положила ладони на стол — по-хозяйски, ровно.

— Теперь я. Помещение напротив «Паруса», через дорогу, вы его видели тысячу раз: бывший хлебный, витрина, подсобка, свой вход. Оно моё. Я ввожу его в дело и беру долю. Не дарю, не сдаю вам в аренду — ввожу и становлюсь вашим учредителем. — Она обвела глазами стол. — И чтобы не было разговоров про добрую Нину, скажу как есть. Лучше вы откроетесь в моём помещении напротив, с моей долей, чем у конкурента через квартал. Десять лет я растила «Парус». Второй раз с нуля не хочу, а вложиться в тех, кто начинает, — хочу. Коммерция, а не милость. Вопросы?

— Один, — сказал я. — Старая договорённость, пять процентов с «Бульбуля». Она живёт?

— Живёт в «Парусе» и умирает в «Парусе». В новом баре у меня доля, а не процент с напитка. Не смешивай.

— Принято.

— Тогда последнее, и главное для меня. — Она посмотрела на Ольгу, потом на меня. — Кто вы за этим столом, по бумагам?

— Дмитрий Распутин и Ольга Ветрова, — сказал я. — Учредители. Её фамилия в документах стоит рядом с моей. Не ниже, не мелким шрифтом — рядом. Она партнёр и шеф-бармен, и её подпись на договоре будет стоять после её собственного прочтения, а не после моего.

— Станцией командую я, — сказала Ольга. — Это моё условие, оно прежнее и не обсуждается. Закупка по станции — моя, график станции — мой, техника у моей стойки — согласуется со мной. Всё остальное — обсуждается.

— Всё остальное обсуждается, — подтвердил я.

Михалыч, который слушал это с видом человека, проверяющего несущую стену, вдруг усмехнулся:

— Ну, слава богу. А то я уж думал, вы тут в любовь играть собрались. Дело — это когда спорят. Вы спорите. Значит, дело.

Расходились под утро. Глеб с Костей ушли вдвоём, уже споря про кабель-канал под стойкой. Армен Возрикович обещал прислать перечень поставок к среде. Михалыч на лестнице задержал меня за рукав — рука тяжёлая, наколка «ГАЛЯ» мелькнула в полумраке.

— Юрист в четверг. Мой, но платим пополам — так честно. И, Дмитрий. — Он посмотрел мне в лицо. — Про имя ты верно сказал. Выбрал — значит, теперь за него отвечаешь.

У выхода из «Паруса» я смотрел на тёмную витрину напротив и думал, что отвечаю я за него, оказывается, давно. Просто теперь это будет написано над дверью.

С Соколовой мы говорили во вторник, днём, до открытия смены, в её кабинете, который пах кофе и строгостью. Она выслушала меня и Ольгу, не перебивая, что само по себе было знаком катастрофы. Потом сняла очки, протерла, надела.

— Двух барменов сразу. Моих двух барменов сразу. — Она смотрела поверх меня в стену, как смотрят на погоду. — Хорошо. Четверг, пятницу и воскресенье закрою двумя новыми, уже собеседую, есть два кандидата, оба не дураки. Стёпку ставлю к ним старшим на пятницу. Суббота остаётся за ним с Пашей, как была. Трезвый уже месяц. Посмотрим.

— Елена Викторовна, мы не уходим завтра, — сказал я. — Две недели. Мы отработаем две недели и сдадим станцию новеньким: технику, закупку, карту, гостей. Не по записке на столе — из рук в руки.

— Две недели, — повторила она, как бухгалтер, сверяющий строку. — Записала. — И уже у двери, когда мы выходили, коротко, не оборачиваясь: — Не опаздывайте к собственному открытию. Опоздаете — оштрафую. Даже если не мои.

Дальше были недели, которые я запомню не как время, а как запахи: свежее дерево стойки, краска, озон от сварки, картон коробок из-под бутылок.

У бывшего хлебного через дорогу от «Паруса» была витрина во всю ширину и высокий потолок, и Костя, войдя в первый раз, сказал: «Командир, тут картинка сама ляжет». Съёмочные камеры разместили в трёх точках; включать их Костя собирался только на согласованных записях, а белая коробочка с антеннами заняла своё место на антресоли, как будто всегда там жила. Глеб приезжал дважды в неделю, ругался с электриком, мирился с электриком и увозил его пить кофе.

Армен Возрикович прислал первую партию в четверг: двадцать ящиков и папка. Накладная, сертификат, подпись — на каждый ящик своя строка. Ольга принимала товар лично, сверяла по папке и подписывала вторым номером. «Станцией командую я» оказалось не фразой, а распорядком.

Карту напитков она перенесла из «Паруса» бережно, как переносят рассаду. «Бульбуль» стоял в ней на своём месте — бурбон, горький аперитив, красный вермут, розмарин, корица и обожжённая цедра, — и я, глядя на знакомую строку, подумал, что напиток этот обзавёлся вторым адресом. Пусть приживается. Нина Александровна, заглянувшая однажды вечером посмотреть на ремонт, прочла карту молча, постучала ногтем по строке с «Бульбулем» и сказала только: «В „Парусе“ он остаётся. Здесь — он ваш. Не путаем». Не путали.

Зима между тем делала своё: снег шёл и таял, и шёл снова, витрина бара каждое утро была в морозных разводах, и прораб, человек Михалыча, каждое утро грел руки о батарею и ворчал, что зима — не сезон для открытий. «Зима — сезон для проверок», — отвечал ему Михалыч. Он заходил без предупреждения, стоял в дверях, смотрел, как работают, и уходил, ничего не сказав, — и прораб после каждого такого визита работал быстрее.

С каналом договорились без единой грубой ноты: пилот стоял в сетке, и в середине этих недель Глеб прислал мне сообщение из двух слов: «Смотри завтра». Пилот вышел. Валентина Петровна рассказывала про яблоню под Истрой, в титрах шла строка «Дмитрий Распутин — автор и ведущий», и я смотрел это на телефоне, сидя на корточках у недостроенной стойки. Продюсер запросил фотографии нового зала и схему съёмочного места. Костя отправил их отдельно от строительной сметы. Перенос будущих съёмок в новый бар согласовали: «У вас там теперь и стул красивее», — написал продюсер. Даты следующих записей предстояло утвердить, когда уйдут строители.

Две недели в «Парусе» мы отработали честно, до последней смены. Новенькие — два парня, которые путали вермуты в первый четверг и не путали к следующему четвергу, — стояли рядом, и Ольга передавала им станцию по предметам: вот шейкер, вот мойка, вот гость, которому нельзя третью. Стёпка, старший по пятницам, носил значок, которого у него не было, но который все видели. После последней смены я зашёл в субботу забрать свои вещи. Паша налил мне кофе и сказал: «Приходи гостем. Гостям у нас можно».