Система Распутина. Том 2 (СИ), стр. 51

— Я никогда не думал, что вы плохо читаете сметы, Михалыч.

— Вот и не думай дальше.

Армен поднял кувшин — торжественно, как поднимают знамя.

— Алкоголь мой! Чистый. С накладными. Бар без нормального алкоголя — это не бар, это буфет в поликлинике. — Он перевёл дух. — Я первый поставщик. Первый и любимый. Записывай, Дмитрий.

— Записал, Армен Возрикович. С накладными.

Катя смеялась. Тимур смотрел на меня с новым выражением — не благодарностью даже, а чем-то вроде коллегиального признания: человек, который просит смету вместо подарка, говорил на его языке. Профессор промолчал, но, прощаясь потом, пожал мне руку двумя руками, что у него, подозреваю, означало высший балл.

Я допил вино. Оно было честное, как всё в этот вечер. И я поймал себя на простой мысли — не красивой, не микрофонной, а рабочей: последний мой долг был теперь перед самим собой. Не перед отделом, не перед заказчиками, не перед чужими ожиданиями. Перед собой. И закрыть его можно было только делом. Своим. Со сметой, которую читают. С вывеской, которую не снимут по чужому звонку.

Ещё надо будет поговорить с Ольгой. По-настоящему поговорить — не между сменами, не на бегу. Без неё это дело не начнётся, и я это знал, как знают, что завтра наступит среда. Сперва я принесу домой предложение, а не решение за нас обоих.

Разъезжались по-разному. Профессор с Тимуром и Катей — на одной машине, им ещё чемоданы дособирать. Армена увозили с тремя пустыми кувшинами, которые он нёс, как уставы. Михалыч вышел меня проводить — один, в том же свитере, встал на крыльце, и снег садился ему на плечи.

— Распутин, — сказал он уже у калитки. — На Лесной ты спросил — Галю же я любил. — Пауза. — А я не ответил тогда. Смеялся. Теперь отвечаю: любил. Всё, вопрос закрыт.

Калитка закрылась. Парень в тёплой куртке кивнул мне на прощание — впервые посмотрев не чуть правее лица, а прямо в глаза. Пёс в будке проводил меня взглядом и не лаял.

Я шёл по подмёрзшему снегу к дороге, где должно было ждать такси, и снег скрипел под ногами, как скрипит мел, когда пишут что-то новое на старой доске.

Завтра Тимур с Катей уедут в Питер. Когда-то этот город назывался иначе, и в него уехала девушка Галя, и один двадцатилетний парень остался при деле. Теперь в него едут двое молодых — вместе, с квартирой на Петроградке и ящиком вина от Армена. Город тот же. Люди научились.

А я пойду считать смету.

Глава 22

Через неделю после проводов Нина Александровна позвонила днём и сказала коротко:

— В воскресенье, после закрытия. Я отведу вам комнату. Приходите все, кого называл.

Комната оказалась на втором этаже «Паруса», в дальнем коридоре за гардеробом, — я о ней раньше и не подозревал. Не кабинет даже, а что-то вроде бывшей костюмерной: длинный стол, восемь стульев, зеркало в полстены, закрытое фанерой, и окно во внутренний дворик. Когда мы поднялись, клуб внизу уже отгремел: уборка закончилась, свет в зале погас, последние такси увезли своих. За окном лежал снег — не первый этой зимой, но ещё чистый, не вытоптанный.

Мы расселись. Михалыч — во главе стола, сам собой, без приглашения, тяжёлые руки положил на столешницу, и от этого стол сразу стал похож на конторку. Рядом Армен Возрикович, аккуратный, с тонкой папкой. Глеб с ноутбуком, который он тут же открыл и тут же закрыл, потому что разговор был не про экран. Костя притихший — он ещё не понимал, зачем его позвали. Нина Александровна села у двери, хозяйкой на своей территории. Ольга — напротив меня. На виду у всех, как и договаривались.

Я разложил на столе смету. Писал её так же, как когда-то писал смету на свадьбу Тимура и Кати: строка, цифра, строка, цифра, без красивостей, чтобы любой мог ткнуть пальцем и спросить — а это почём. Рядом — эскизы, которые мы с Ольгой чертили три вечера у неё на кухне.

— Говорить буду коротко, — сказал я. — Бар. Не клуб, не ресторан. Двадцать два места, стойка на восемь. У стойки — программа городского канала: гость выбирает вкус, приходит к своему решению, а бар помогает ему начать разговор. Съёмки не мешают залу, зал не мешает съёмкам — для этого стойка строится так, а не иначе. Вот почему в смете две строки подряд: дерево и кабель.

— Название, — сказал Михалыч. Он не спросил. Он велел.

— «Распутин».

В комнате стало тихо ровно на один удар сердца. Глеб фыркнул и удержался. Армен Возрикович поднял бровь. Ольга смотрела на меня и не двигалась — она знала эту строку заранее, единственная из всех.

— Это имя мне досталось, — сказал я. — Теперь я его выбрал.

И это была правда, просто не вся. Вся правда звучала бы иначе: фамилия досталась мне вместе с жизнью, в которую меня внесли без спроса, и долгие месяцы я носил её как чужую вещь из багажа. Лазарев внутри меня молчал и слушал. Но за этим столом сидели люди, которые знали меня как Дмитрия Распутина, бармена «Паруса», ведущего одного пилота — и пусть так и остаётся. Имя не выбирают в паспорте. Его выбирают делом.

Михалыч первым взял смету. Читал долго, водил пальцем по строкам. Перед свадьбой внука он так же не пропускал ни одного расхода.

— Строка двенадцатая, — сказал он наконец. — «Подарок». Это что.

— Пережиток, — сказал я. — Первого разговора.

— Вычеркивай.

Он сам взял ручку, зачеркнул строку двумя движениями, размашисто, и на полях написал: «доля». Поднял на меня глаза.

— Я не дарю. Я вхожу. Доля и риск, как у всех за этим столом. Условия пропишем у юриста, и ты, Дмитрий, подписываешь сам, своей рукой, после того как прочтёшь дважды. И ещё. — Он постучал пальцем по эскизу. — Стойка восемь метров — это ты перегнул. Шесть с половиной, иначе в зале тесно и официантка будет материться по-черному.

— На шести с половиной станция не помещается, — сказала Ольга. Она говорила спокойно, но встала, обошла стол, перевернула эскиз и начертила на обороте: стойку, мойку, холодильник, лёд. — Смотрите. Восемь метров — не для красоты. Здесь станция шеф-бармена, здесь вторая, между ними мойка. Если стойку резать, мойка уезжает в торец, и я каждый вечер делаю лишние две тысячи шагов с мокрыми руками. Я отказываюсь от лишних шагов. Зато здесь, — она поставила точку, — убираем один столик из зала, и проход становится шире, чем был. Зал теряет два места и выигрывает официантку, которая не матерится.

Михалыч смотрел на её чертёж, потом на неё.

— А ты откуда знаешь про две тысячи шагов?

— Я их ходила, Михаил Васильевич. На каждой смене.

Он хмыкнул и отодвинул эскиз обратно ко мне:

— Восемь метров. Пиши.

Армен Возрикович заговорил, когда дошла очередь до алкоголя.

— Дядя, ты в прошлый раз сказал: чисто и с бумагами. Я записал, — я показал строку в смете. — Закупка у тебя. На каждую партию — накладные.

— На каждую, — он похлопал по своей тонкой папке. — Я принёс образец. Смотрите, как это выглядит: партия, сертификат, накладная, подпись. Все бумаги идут в вашу папку, ваша папка стоит у тебя в баре. Пришёл человек с проверкой — ты не объясняешь, ты открываешь папку. Это дешевле всего на свете — открывать папку.

— А если я захочу бочку, которой нет в твоих накладных? — спросил я.

— Захочешь — закажем через меня, с бумагами. Не через меня — сам ищи бумаги, но в бар без бумаг не входит ничего. — Он помолчал. — Мы друг друга давно знаем, Дима. Будем делать так, чтобы я за твой бар не краснел. И чтобы ты за мой товар не краснел.

Глеб ждал своей очереди, вертел ручку, и по нему было видно, что он держит что-то, что жжётся.

— Димон. Сначала не про деньги. Ты помнишь кино? — Он не стал уточнять, какое. За столом его поняли все, кто должен был понять. — Я говорил, что разберусь. Разобрался. Зам мой больше не зам. Уволил. Должен тебе за то кино — вот, считай, рассчитался первым взносом.

Он сказал это буднично, но ручку перестал вертеть. Я кивнул. Больше ничего не надо было сказать, и мы оба это знали.

— Теперь про деньги и технику. Камеры, свет, звук, трансляция на канал — это моё. Я беру участок целиком: оборудование, монтаж, людей. Ты с программой, Ольга со станцией, а у меня картинка. — Он повернулся к Косте. — И вот он будет стоять за камерой, а не я. Я пальцем покажу, он сделает.