Система Распутина. Том 2 (СИ), стр. 50

— Вот видишь, — сказала Катя Тимуру. — Я же говорила: папа разрешает.

— Я не разрешаю, — ответил профессор. — Я констатирую.

Армен рассказал, что молодым он отправляет в Питер «ящик нормального алкоголя», потому что «там туман, там промозглость, там надо согреваться по-человечески». Михалыч ел мало, в основном слушал. Я ловил себя на том, что впервые вижу его таким: не на переговорах, не в ресторане среди своих людей, не на свадьбе, где он всё равно оставался кем-то вроде хозяина поляны. Дома он был старше. И легче. Как человек, который снял пиджак не только с плеч.

Хинкали подавали горячими, и Тимур, забыв все правила, схватил первый, обжёгся и выругался шёпотом. Катя рассмеялась. Михалыч посмотрел на внука долгим взглядом — не строгим, а таким, каким смотрят, когда запоминают.

— Ты дома, — сказал он. — Можно ругаться.

— Я дома уже почти не буду, дед.

Тимур сказал это не жалобно. Просто констатировал. Как его тесть. И Михалыч кивнул — принял.

Второй кувшин Армен открыл с церемонией: повертел, понюхал горлышко, одобрительно щёлкнул языком. Вино было тёмное, тёплое, с кислинкой, которая не кусалась, а грела изнутри. За окном пошёл снег — медленный, крупный, такой бывает, когда мороз только-только набирает силу.

И тогда Михалыч сказал — тихо, не поворачиваясь ни к кому конкретно:

— На свадьбе ты про внука всё сказал. И про свата. — Он повертел стакан в пальцах. — А про меня промолчал.

Стол не замер — нет, наоборот, все сделали вид, что заняты едой. Только Тимур поднял глаза.

— Ещё на Лесной, — Михалыч смотрел теперь на меня, — ты мне про Галю сказал. Угадал, что любил. — Пауза. — А что было дальше, не знаешь.

Это не было вопросом. Это было предложение: спроси. И я сделал единственное, что умею делать хорошо. Не стал подбирать тост, не стал украшать. Спросил одно:

— Расскажете, кто она была?

И замолчал. И держал паузу, как держат ноту — не затягивая, а давая ей прозвучать до конца. Молчание было долгим. Слышно было, как на кухне повар опускает крышку на кастрюлю, как снег шуршит по стеклу. Тимур смотрел на деда. Профессор снял очки и стал их протирать — я заметил, что делает он это всегда, когда хочет не смотреть прямо. Катя положила ладонь на руку Тимура.

Михалыч допил вино. Не залпом — по-деловому, как подписывают бумагу. И рассказал.

— Двадцать мне было. Галя — девятнадцать. Соседи были, по улице напротив. — Он усмехнулся краем рта. — Я тогда уже был при деле. Думал — серьёзный. Думал — она никуда не денется, она же вот она, через дорогу живёт.

Она уехала. В Ленинград, учиться — поступила, какие-то у неё были тогда способности, о которых он до сих пор говорил с уважением человека, который сам никуда не поступал. Звала с собой. «Поехали, Миша. Ну что ты тут?» А он остался. При деле. Дела тогда были такие, что от них не отходят в отпуск. Он писал письма. Она отвечала — сначала часто, потом реже. Он не сердился: учёба, город большой, жизнь.

— А потом пришло письмо, — сказал Михалыч. — Конверт тонкий. Я ещё обрадовался — зима начиналась, думал — к праздникам зовёт. А там фотография. Свадебная. Она в белом, рядом человек в костюме. Незнакомый. Под руку её держит. И написано: «Миша, прости. Я ждала, сколько могла. Ты так и не приехал».

Он замолчал. Снег за окном стал гуще.

— Я той зимой и сделал. — Он поднял руку, пальцами к себе, и посмотрел на синие буквы так, будто видел их впервые за долгие годы. — Сам. Не мастера звал. Чтобы больно было и чтобы осталось. Дурак был. Думал — так она при мне останется.

Тимур не дышал. Я — профессионал, я всю жизнь работал с чужими паузами — сидел и чувствовал, как у меня внутри что-то медленно садится на место, как дверь, которую долго не могли закрыть.

— Замужем она, надо думать, и была счастлива, — Михалыч пожал плечами. — Я не проверял. Не искал. Не караулил под окнами. Это у нас не водится — что упустил, то упустил. Назад не ходят.

Он повернулся к внуку.

— Я потому тебя и отпустил. — Голос стал жёстче, вернулся почти тот, ресторанный, но только почти. — Чтобы у тебя такой на руке не было.

Тимур встал. Обошёл стол — молодой, длинный, с растрепанными волосами, весь дрожащий, как струна, — и обнял деда. Молча. Крепко. Михалыч секунду сидел неподвижно, а потом поднял свою большую руку и хлопнул внука по спине — тяжело, гулко, как хлопают тех, кого признали. Не погладил. Хлопнул.

— Сядь, — сказал он. — Вино остынет.

Никто не рассмеялся, но всем стало можно дышать. Профессор надел очки, посмотрел поверх них на Михалыча — долго, внимательно, как смотрят на работу, которую наконец можно принять, — и тихо, почти про себя, сказал:

— Вот теперь всё сдано.

Армен поднял кувшин и разлил остатки по стаканам — всем поровну, до капли, как делят что-то важное.

Повар внёс сациви. Разговор пошёл дальше — осторожно, как идут по насту, не зная, выдержит ли. Наст выдержал. Тимур спросил деда, что тот будет делать один, и Михалыч ответил: «То же, что и делал. Дело старости не знает». Катя пообещала звонить каждое воскресенье и выдержала под дедовским взглядом: «Каждое — не надо. Как получится. Но не реже, чем я тебя вижу сейчас». Профессор сказал, что Питер — город суровый, но честный с теми, кто приезжает работать, и что он, со своей стороны, «проверит список литературы» у Тимура перед отъездом. Тимур вздохнул, но улыбнулся.

Армен рассказал, как сам первый раз ездил в Питер — молодым, по делам, и как стоял на мосту и не мог понять, почему город серый, а уходить из него не хочется. «Там думать хорошо, — сказал он. — Сыро, холодно, а голова работает. Может, вода такая». Катя сказала, что они с Тимуром уже спорили, кто из них первым простудится, и заключили пари на домашний ужин. Профессор заметил, что пари на еду — единственный вид пари, который он признаёт научно состоятельным.

Михалыч слушал, и я видел: ему было хорошо и плохо одновременно, и он не прятал ни того, ни другого. Один раз он посмотрел на пустой стул у стены — стул, за которым, видимо, когда-то кто-то сидел, — и перевёл взгляд обратно на внука. Быстро, деловито, как человек, который не позволяет себе задерживаться в дверях прошлого.

— Ешь, Распутин, — сказал он, поймав мой взгляд. — Ты сегодня не работаешь.

Вот так, одной фразой, он поставил меня на место гостя — и я впервые за вечер понял, что место это мне подходит.

А потом Михалыч посмотрел на меня. Без пафоса, за столом, между сациви и третьим, нетронутым пока кувшином.

— Ты у меня ничего не берёшь, — сказал он. — Свадьбу сделал. Тост договорил. Внука мне вернул. — Он кивнул на Тимура, хотя Тимур никуда не пропадал, и все поняли, что речь не о географии. — Проси.

Вот тут надо было не ошибиться. Я чувствовал это кожей, как чувствуют сквозняк под дверью. Проси — и любая просьба будет выполнена. Город, должность, телефон, по которому решают. Всё, что в этом мире называется «взять своё». И всё, что я заработал бы этой просьбой, было бы не моё. Подарок, который носишь, как чужой пиджак: тёплый, но рукава не твоей длины.

Я покачал головой.

— Город не возьму, Михалыч. И должность не возьму. — Я смотрел ему в глаза, потому что с такими вещами не шутят в стол. — Хочу своё дело. Бар. Под своим именем. Небольшой, честный, чтобы я в нём от пола до вывески сам. Подарком — не возьму. А партнёром — возьму.

Стол слушал. Даже повар на кухне перестал греметь.

— Партнёром, — повторил Михалыч. Не вопросительно. Прикидывал слово на вес. — Партнёр — это значит, я вкладываю, а ты делаешь?

— Это значит, вы вкладываете, я делаю, и вы получаете долю и отчёт, а не благодарность и удар в спину. Доли, смета, учредитель — всё по бумагам. Чтобы вы могли в любой день прийти и проверить. И чтобы я мог в любой день прийти к вам и не чувствовать себя должником.

Михалыч усмехнулся и подвинул ко мне свой стакан.

— Партнёр так партнёр. — Он стукнул пальцем по столу, ровно один раз. — Принеси смету. Как на свадьбу. Я её читаю лучше, чем ты думаешь.