Хороший остров 3 (СИ), стр. 41

— А нам она зачем? — спросил он.

— Да на многое, — ответил Святослав. — Яму туалетную посыпать: известь заразу убивает и запах тоже. С песком и водой будет раствор, им камни можно связать. Стас хочет мостки на плите камнями обложить, а на растворе они не уедут.

Туалетная яма за Кольцом была отдельная беда. Стас её перенёс ниже, как обещал, но пахло от неё к вечеру всё равно так, что дети бегали туда, зажав носы. Известь от этой вони спасала, и додумался до неё Святослав сам, без моей подсказки.

— Делайте, — сказал я. — Только дров не жалейте.

— Дров как раз и не хватит, Андрей, — сказал Святослав. — Нас тут трое, и Стас от долота не отойдёт. На такую печь хворост надо носить весь день, а я охапками много не наношу. Дайте кого-нибудь на дрова.

— До вечера меня не будет. Скажите Жене, он найдёт, кого послать.

— Мы не жалеем, — Стас вылез из ямы и отряхнул руки. — Мы её пока зовём печь-яма. Святослав говорит, это неправильно, а как правильно, сам не помнит.

— Хорошее название, оставляйте, — сказал я.

Он хмыкнул и сел на плиту. Рядом у него лежал поручень, конец которого он еще вчера вечером расплющил камнем, когда все уже легли. Плеснув на плиту воды из ручья и сыпанув сверху горсть песка, Стас принялся водить по ней трубой, сплющенным концом вниз. Скрип пошёл такой, что у меня свело зубы. Иностранец поморщился и показал мне на уши.

— Сам знаю, — сказал ему Стас, не поднимая головы. — Ничего, долото будет, тогда спасибо скажете.

Сзади по тропе спускался Женя. Шёл он осторожно и одну руку прижимал к груди.

Я про него почти забыл. Камень он носил при себе с того самого дня, как Аня принесла его со старого берега, и с того же дня ждал. Я ему тогда обещал: колоть будет при мне. Всё было некогда.

— Ты говорил, при тебе, — Женя остановился передо мной и вдруг смутился. — Я, наверное, не вовремя. Ты уходишь, а я тут с камнем. Просто вечером опять будет некогда, а потом ещё что-нибудь, и я так и буду его носить. Извини.

— Давай сейчас, только не здесь, — сказал я. — Отойдём к кустам, подальше от людей.

Мы отошли шагов на тридцать ниже по ручью, туда, где у воды был голый каменный бок. Святослав, конечно, пошёл за нами.

Женя достал камень из-за пазухи и развернул тряпку. Камень был с крупную картофелину. Днём он вовсе не светился, и я бы не отличил его от тёмных гладких булыжников в ручье.

Я встал так, чтобы камень оказался справа от меня. Слева, со стороны пятна, такие камни начинали дрожать, и проверять это сейчас мне не хотелось.

— Клади на камень, — сказал я. — Бей вот этим сверху, один раз и сильно, а руку сразу убирай.

Женя положил свой камень на плоский выступ, а второй поднял обеими руками и, примерившись, ударил.

Камень раскололся надвое. Я успел увидеть, как в изломе мигнул слабый бледный свет, будто в солнечный день чиркнули спичку, и пропал.

Женя отдёрнул руки и отскочил. Ничего больше не случилось.

Две половинки лежали на выступе. Внутри обе оказались серые и зернистые, как у любого камня из ручья.

— Всё? — спросил Женя. Голос у него был разочарованный и в то же время такой, будто он рад, что всё. — Он что, погас?

— Похоже на то, — сказал я.

Святослав присел и не трогая, долго смотрел на половинки. Потом осторожно, двумя пальцами, взял одну и повернул изломом к свету.

— Однородный, — пробормотал он. — Одна серая масса, и ни включения в ней, ни жилки. Если бы я не видел, что он светился, сказал бы, что это плохой рыхлый песчаник.

— А что тогда горело внутри? — спросил Женя.

— Вот и мне интересно, — сказал Святослав.

Он завернул половинку в платок и сунул в карман.

— Эту я возьму, если позволите, — сказал он Жене. — Ночью, при луне, посмотрю, будет она светиться или нет. И вторую тоже не выбрасывайте.

Женя растерянно протянул ему и вторую, вместе с тряпкой. Святослав забрал обе.

Леонид всё это время стоял выше на тропе, опираясь на дубину.

— Кончили камни колоть? — крикнул он. — Парень, солнце уже вон где. Мы так до промоины к обеду дойдём.

— Идём, — сказал я и махнул Жене: — Возвращайся. Кольцо на тебе.

До промоины дошли быстро. Тропу за эти недели натоптали так, что по ней можно было идти с закрытыми глазами, и Леонид почти так и шёл: зевал и смотрел больше по сторонам, чем под ноги.

Старая стоянка была пустая.

Навес над промоиной остался, как мы его бросили, только скат провис с одного края. Ветер разнёс пепел с кострища по гальке, а свежих углей не было, значит, огня тут после нас никто не разводил. Кто-то из детей забыл у камня обрывок верёвки, и я его подобрал.

Странно было видеть это место без людей. На этой гальке Ольга лежала на двери, а Дима спал в изголовье, обняв Чебу. Отсюда мы и уходили в Кольцо, споря до последнего, что брать. Я постоял и послушал, но внизу шумел только ручей.

— Ну и чего тут смотреть? — Леонид пнул камень у кострища. — Пусто. Никто кроме нас сюда не ходит. Пошли обратно, там Рита к обеду мясо обещала.

— Раньше вечера она не сварит.

— Тем более надо заранее вернуться.

Я не ответил и пошёл вокруг стоянки.

В середине мы сами всё затоптали, поэтому смотреть надо было по краю, где земля мягче и куда мы редко ходили. Если кто-то приходил сюда после нас, он подходил осторожно, со стороны леса, и первым делом осматривался. Я бы на его месте так и делал.

Ни у навеса, ни у старой ямы ничего не было. Я прошёл вдоль опушки ниже, туда, где земля у корней была от ручья сырая, и там остановился.

У самого корня я увидел один чёткий след.

Я присел.

Подошва у этого следа была гладкая. Рисунка на ней никакого не было, только ровный отпечаток с чуть вдавленным каблуком. Ботинки военных оставляли ёлочку, и её я теперь узнавал издалека: в них у нас ходил то Гоша, то Валера, смотря кто шёл в лес. Остальные наши следы я тоже знал. Такой гладкой подошвы ни у кого не было.

Края у следа не осыпались, а вода в пятке ещё не собралась. Значит, след свежий, оставлен вчера или ночью.

— Леонид, — позвал я. — Иди сюда, только ступай по моим следам, рядом не топчи.

Он громко сопя подошёл и заглянул мне через плечо.

— Ну, след, — сказал он. — Мало ли кто.

— Кто? Посмотри на подошву.

Глава 17

Леонид посмотрел. Шутить он перестал не сразу, но перестал.

— Гладкая, — сказал он. — Городские туфли, что ли? Я б посмотрел, как в таких по лесу ходят.

— Мне тоже любопытно, кто это.

Второй след нашёлся за корнем, шагах в трёх. Третий я разглядел уже в траве, по примятым стеблям. Носок у каждого был вдавлен глубже пятки, а шагал он шире меня. Человек шёл быстро, будто куда-то торопился.

Серёга говорил, что у хозяина походка такая, будто он везде опаздывает. Это ещё ничего не значило: торопиться по чужому лесу мог кто угодно. Но я это запомнил, и выкинуть из головы уже не получалось.

— Это тот, про кого пленные говорили? — спросил Леонид. — Хозяин ихний?

Про хозяина в лагере слышали многие: Филипп спрашивал про него Серёгу при людях. Что хозяин жив, знали только пленные и я.

— Может, и он, — сказал я. — А может, кто-то с лайнера, кого мы ещё не нашли.

— Который к нам на дым не идёт.

— Вот это мне и не нравится, — сказал я.

Хмыкнув, Леонид перехватил дубину поудобнее, а на лес вдруг посмотрел цепко, без всякой ухмылки. Похоже, так он смотрел и до острова, только про то время никогда не рассказывал.

Я пошёл дальше по следам. Они вели вдоль ручья вниз и у склона сворачивали от воды налево, туда, где лес редел.

Там за деревьями был старый берег. За поворотом лежали валуны, у которых с краю Аня раскопала яму и достала оттуда камень.

— Он к старому берегу шёл, — сказал я. — Пошли.

Лес кончился, и мы вышли на песок.

Старый берег я помнил другим: тогда на нём лежали наши вещи, и люди ходили туда-сюда по десять раз на дню. Теперь здесь было пусто. Следы на песке за ночь смыло волной, и тут я потерял след гладкой подошвы.