Хороший остров 3 (СИ), стр. 2

В темноте, я пошёл назад к ручью. За спиной, левее, зашуршала трава, потом ещё раз, уже ближе.

Я не стал оборачиваться: для этого с телёнком на плече пришлось бы остановиться. К воде я съехал по глине на заднице. В ручей вошёл, не выбирая камней: на камнях я с телёнком упал бы наверняка, а по дну, по колено в воде, можно было хотя бы идти. Течение толкало меня вбок. Телёнок мычал мне прямо в ухо.

На середине ручья ноги вдруг перестали ехать. Течение толкало так же, и дно было то же самое, скользкое, но я стоял на нём ровно, и телёнок на плече больше не тянул меня вбок. Кошка пришла, и пришла вовремя. Если как в тот раз, у меня было минут десять.

Я поднял голову и увидел щель. Огонь Жени горел впереди и чуть выше по бугру, а между мной и огнём, на светлом от костра склоне, стоял зверь.

Он вышел сбоку, наперерез, оттуда, где лежала стая. Этот был крупнее других и низко держал тяжёлую голову. Наверное, это был вожак, если у них вообще был вожак. Зверь смотрел на меня, а за ним в темноте шевелились ещё. Дыра была дальше, а путь к щели лежал мимо него.

— Дима! — крикнул я. — Пли! На того, что у огня!

Я не знал, видит ли Дима этого зверя, но Чебу его точно видел.

— Пли! — тонко крикнул Дима где-то наверху, у загона.

Вожак замер.

Он застыл целиком, с поднятой передней лапой и опущенной головой.

Я пошёл. Вышел из воды и полез вверх, к щели, мимо вожака, и мокрая глина под ногами не ехала. Он стоял от меня так близко, что я видел каждую шерстинку у него на загривке в свете Жениного костра. Дыхания у него слышно не было. Я прошёл мимо и не стал на него смотреть.

Слева кто-то рванулся из темноты. Зверь помельче бросился мне низко в ноги, вдоль земли.

Тетива щёлкнула за спиной, сверху, от загона. Зверь взвизгнул, его развернуло на бегу, и он покатился в сторону по глине.

Это Валера пустил стрелу с когтем и попал. Тетива щёлкнула ещё раз, но вторая стрела ушла в темноту, в другую сторону от кустов, и там никто не взвизгнул.

Я лез вверх. Бурёнка вышла мне навстречу.

Она вырвалась у Стаса, проломила то, что осталось от жердей, и спустилась к щели, мимо Ани с Женей, прямо за круг. Я видел, как Аня от неё отпрыгнула. Бурёнка дошла до меня, ткнулась мордой в телёнка у меня на плече, потом мне в локоть, развернулась и пошла рядом со мной назад, вверх, как ходила за мной по загону с жердью на спине.

Сработало сырое молоко. Ну хоть что-то в этом лагере меня слушается без споров.

Я прошёл в щель между Женей и Аней. Аня стояла с острогой наготове и смотрела мне за спину. Бурёнка шла за мной.

— Проходи, я его вижу, — сказала Аня, не отводя глаз от склона. — Он стоит и всё.

— Андрей, он не двигается, — выговорил Женя. — Это так и должно быть? Я, возможно, спрошу глупость, но он живой?

— Живой, и так и должно, — я перехватил телёнка поудобнее. — Не трогай его и не свисти. Сейчас отойдёт.

Где-то позади вожак отмер. Я услышал, как он фыркнул и зашуршал лапами, только уже от нас, к кустам. Валера в этот момент пустил стрелу, но промахнулся. Вожак успел дёрнуться, и стрела прошла совсем рядом.

Я дошёл до загона и опустил на траву, внутри круга телёнка. Телёнок сразу вскочил и сунулся под бурёнку, к вымени. Бурёнка обнюхала его со всех сторон и только потом успокоилась.

Я сел на траву рядом с ними. Ноги до колен у меня промокли, а плечо горело, но сидеть было хорошо.

Стас подбежал с недоуздком в руке, без бурёнки на другом конце.

— Вырвалась, — сказал он. — Андрей, я держал. Честно держал, она меня по траве тащила, а потом просто вырвалась.

— Хорошо, что вырвалась, — я погладил бурёнку по шее. — Она за мной пошла и со мной вернулась. Сами бы мы её оттуда не вытащили.

Стас посмотрел на недоуздок у себя в руке, потом на бурёнку, которая стояла рядом со мной, и ничего не сказал. Валера спустился от загона к щели и долго смотрел в темноту, потом вернулся.

— Одна лежит, та, в которую я попал, и не шевелится, — сказал он. — Остальные отошли к кустам, туда же, где лежали. В того, который замер, не попал.

— Уйдут?

— Далеко не уйдут, — сказал Валера и сел рядом со мной на корточки. — Стая добычу так не бросает. Им тут корова с телёнком да мы с тобой, отсюда уходить незачем. Будут лежать до утра и смотреть. А днём, может, отойдут. Зверь, который ночью ходит, днём спит.

Я ждал, что он скажет что-нибудь ещё, про одну руку и про то, что я сдурел. Валера такое говорил и раньше, причём вслух и при всех. В этот раз не сказал.

— Три стрелы с когтями потратил, — сказал он вместо этого. — Одна в звере, её утром достану. Вторая ушла в темноту, её, наверное, уже не найти. Третья в земле торчит, запомнил где. Остальные целы.

— Хорошо, — сказал я.

— Хорошо, — согласился Валера и пошёл обратно на свой пост, к загону.

Инна подошла, как только он ушёл, будто стояла в очереди. Она присела рядом и, ничего не говоря, сняла с моего левого плеча перевязь. Повязка под ней потемнела и намокла, и ручей был тут ни при чём.

— Сиди, — сказала она. — Не вертись.

— Я не верчусь.

— Ты сейчас начнёшь, — Инна развернула повязку. — Кровит, но края держатся, только один отошёл. Я же тебе говорила.

— Зато я теперь ходячий пример, — сказал я. — Будешь на мне показывать, как не надо.

— Андрей, это не смешно, — сказала Инна ровно и без остановки, промывая край водой из бутылки. — У тебя рана уже который день не заживает, потому что ты её каждый день открываешь. Утром ты прыгал с жерди, а ночью одной рукой тащил теленка по глине. Шить мне нечем: иглы у нас нет, а Кириной травяной ниткой такое не стянешь. Если рана загноится, я тебе ничем не помогу, и никто не поможет. Ты это понимаешь? Тогда держи руку на перевязи и не шути.

Я подумал и решил, что шутить сейчас действительно не стоит.

— Понимаю, — сказал я.

— Вот и хорошо, — она затянула новую повязку и вернула руку на перевязь. — Руку не поднимай. Я тебе это уже говорила и опять говорю.

Сева стоял у огня возле загона и переминался с ноги на ногу: ждал, когда Инна закончит.

— Андрей, — дождавшись, сказал он. — Я насчёт… ну. Насчёт соли. Там же зверь лежит, новый. Вы говорили.

— Говорил, — я поднял голову. — Утром, когда рассветёт, Валера его вытащит. От него кусок сырым в соль и в холодос, отдельно, это пробы. И никому не есть, пока я не скажу.

— Я сделаю, — сказал Сева. — Сам. Ну, с Валерой, он нож лучше держит. В общем, я соль приготовлю.

— Приготовь.

Сева очень довольный ушёл к колпаку. Стас уже возился у загона: вставлял на место выбитую жердь и подвязывал её обрывками вязки. Держалась она плохо, и он это видел.

— До утра постоит, — Стас подёргал жердь. — А утром, Андрей, я бы его перенёс насовсем, повыше к камням. Раз круг теперь сюда растянут, на бугре есть место.

— Утром насовсем переносим внутрь, — сказал я. — Со всеми жердями, сколько их уцелело.

Стас кивнул и пошёл за новой вязкой. Дима сидел на бревне там же, где я его оставил. Ольга так и держала его за плечо. Чебу лежал у Димы на коленях с закрытыми глазами и не шевелился, только бок у него поднимался и опускался.

— Он спит, — шепотом сказал Дима. — Я сказал «Пли», как вы сказали, и он посмотрел. А потом сразу лёг.

— Ты всё правильно сделал, — я наклонился к нему. — Ты спас нас обоих, меня и телёнка.

Дима очень серьёзно посмотрел на Чебу, потом на меня.

— А Чебу?

— И Чебу. Он больше всех. Утром дадим ему ягод, сколько захочет.

— Сколько захочет, он лопнет, — сказала Ольга. Голос у неё дрожал, но она пыталась шутить. — Андрей, вы знаете, что вы… Вы знаете, да?

— Знаю, — я отвёл глаза. — Ольга, уложите его. Здесь уже всё.

Инна всё ещё сидела рядом со мной, хотя давно закончила повязку.

— Иди спать, — я кивнул Инне на навес. — Тебе завтра со мной возиться, а я пока сам за собой посмотрю.

— Ты не посмотришь, — сказала она, но встала.

Когда она ушла, я пересел к загону, спиной к жердям, так, чтобы видеть и щель, и темноту за ручьём. Бурёнка легла по ту сторону жердей, прямо за мной, и шумно вздохнула.