Хороший остров 3 (СИ), стр. 16

— Андрей, — позвал он шёпотом. — Можно тебя на минуту? Отойдём. То есть, извини, ты и так отошёл… ещё немного.

Мы отошли к кустам у ручья. Я повернулся к нему левым боком, и камень у него под рубашкой дрогнул, так что Женя прижал его ладонью покрепче. Он оглянулся на лагерь, потом на меня и облизнул губы.

— Я, возможно, скажу глупость, — начал он и сразу поправился: — Нет, это не глупость. Я проверял. Вчера ночью, когда все легли, мне показалось, что я слышу лучше. Слышу, как Валера у щели ворочается, как телёнок в загоне сопит. Я подумал, что придумал. Днём же ничего не было, я Инне три раза сказал, что ничего не чувствую. И ты знаешь, я решил, что просто не спится и уши от тишины… ну, как бывает.

— Дальше.

— А дальше… — он снова оглянулся. — Утром, пока Сева спал, я отрезал себе еще гиены в холодосе, вдвое больше, чем вчера, и съел.

Я молчал. Женя заторопился.

— Я понимаю, что так нельзя, — проговорил он громче и тут же сам себя одёрнул, прижав ладонь к губам. — Тихо, извини. Пробы делают при Инне и по очереди, а ты велел до вечера больше никому не пробовать, я знаю. Только мне надо было знать, показалось или нет. Я думал, мне вчера показалось… но нет. Андрей, я и правда стал лучше слышать, гораздо лучше.

Глава 7

Ругаться сразу я не стал: надо было понять, правда ли это.

— Стой тут, — велел я.

Отойдя к самому ручью, где вода шумела на камнях, я повернулся к нему спиной и вполголоса сказал, себе под нос:

— У Риты сегодня каша подгорит.

Потом вернулся.

— Ну?

— У Риты сегодня каша подгорит, — повторил Женя. — Только у неё не каша, у неё вчерашнее мясо в колпаке. А ещё ты, когда уходил, наступил на сухую ветку и тоже тихо сказал «ё-моё».

Про ветку я и сам забыл.

Женя смотрел на меня с надеждой и со страхом сразу, как ученик у доски, когда ответ знает, а отвечать боится.

— Ещё, — сказал я. — Что сейчас у огней?

Женя закрыл глаза и повернул голову к лагерю.

— Рита велит Валере сегодня не геройствовать, — зашептал он, не открывая глаз. — А он ей отвечает, что геройствовать ему некогда, работы много. Нина Петровна учит Карину не дёргаться, а Сева зевает. И кто-то у навеса храпит, кажется, Олег… — он открыл глаза и виновато улыбнулся. — Олега я узнаю.

От ручья до Ритиного огня надо было идти через весь лагерь, а под самым ухом у Жени шумела вода.

Я посмотрел на него и прикинул, что у меня теперь есть.

Женя нарушил порядок пробы: тайком взял сырое мясо и никому не сказав съел вдвое больше. Если бы его вывернуло наизнанку или он свалился с жаром, Инна узнала бы последней и не поняла бы, от чего лечить. За такое его стоило выставить к пленным таскать дрова.

А с другой стороны, после двойной полоски Женя слышал через весь лагерь, хотя от одной ему ночью только показалось. Значит, дело в количестве, и это я знал уже точно.

И ещё у меня теперь были Женины уши, а про них в лагере никто не знал.

— Женя, — начал я. — Ты понимаешь, что, если бы тебе стало плохо, Инна не знала бы, что ты ел?

— Понимаю, — выговорил Женя. — Я об этом подумал, когда уже проглотил. Это, наверное, самое глупое, что я сделал в жизни.

— А если бы в мясе за ночь завелось такое, от чего ты и до вечера не дожил бы? Оно сырое, в соли всего сутки.

— Да, — Женя опустил голову. — Извини, больше не буду. То есть буду, но при Инне.

— При Инне и при мне, — поправил я. — Это раз.

Он кивнул, не поднимая головы.

— А теперь второе. Про слух никому не говори.

Женя поднял голову.

— Совсем никому?

— Совсем, пока не поймём, сколько он держится и не уйдёт ли к обеду, — подтвердил я.

— И… Инне?

— Инне пока тоже, — отрезал я. — Она тебя знает и догадается первой, так что ходи потише. Скажешь ей потом сам, при мне, если будет что сказать.

Женя помолчал. Видно было, что «Инне тоже» его пугает больше, чем вся гиена вместе с косточками.

— Хорошо, — выговорил он. — А что мне делать?

— Ходить по лагерю и слушать, особенно возле Глеба. Помогай Рите с дровами или сиди у загона, где хочешь, только ни на кого в упор не смотри и ни к кому не подходи с вопросами.

Он понял сразу. Я видел, как он это понял: у него дрогнули брови, а рот он закрыл сам, без моей подсказки.

— А вечером? — спросил он так тихо, что я еле разобрал.

— Вечером я в Кольце. Поднимешься ко мне, пока не стемнело, и расскажешь мне одному.

— Понял, — сказал Женя. — Извини, то есть спасибо… я пойду.

— Погоди, дай мне Зубочистку, она мне на лугу нужнее.

Он сходил за ней к своему месту и вернулся. Отдавал он её с таким лицом, будто провожал в армию.

Я с копьём вернулся к огню. Инна ждала меня с перевязью, которую выстирала, но не успела высушить. Она молча подвесила на неё мою руку и, затянув узел, проверила его пальцем.

— Сырая, — сказала она. — Высохнет на тебе.

Женя прошёл мимо нас с охапкой дров, ни на кого не глядя. Инна проводила его взглядом, но ничего не сказала.

Сева принёс из холодоса кошку. Развернув свёрток на камне, он отрезал Валере полоску, а остаток завернул обратно. Свёрток с гиеной он даже не трогал, так что если в нём чего-то и не хватало, Сева этого не заметил.

Валера взял полоску двумя пальцами и понюхал.

— Опять кошка, — проворчал он. — Я скоро мяукать начну. Рита, ты слышишь? Если я ночью полезу на крышу, ты меня не снимай, я сам слезу.

— Ешь, — сказала Рита. — Тебе на лёжку идти. А про геройство я тебе утром уже сказала, при Андрее повторять не стану.

— Слышал, ем, — Валера сунул полоску в рот и жуя, заговорил: — Андрей, я так прикидываю. Пока вы с Кариной стадо разворачиваете, я схожу посмотрю лёжку. Это по пути, у опушки, где ручей: гляну, кто дома, и догоню.

— Только посмотри и не трогай, — бросил я.

— Да кто их трогать будет, — Валера проглотил кошку. — Посмотрю и доложу.

Общие ботинки стояли у навеса. Сегодня дальше всех уходил я, и обувка была моя. Сев на чурбак, я зашнуровал ботинки, помогая себе зубами, и встал.

Карина подошла с пустыми руками. Траву она скормила бурёнке, а взамен, кажется, набралась храбрости.

— Я готова, — сказала она.

Нина Петровна на локте приподнялась с носилок.

— Ладошкой вверх, милая, — напомнила она. — И не дёргайся. Они дёрганых не любят.

— Помню, — кивнула Карина.

Мы втроем вышли через щель. Когда я проходил справа, камень не дрогнул.

Солнце только поднялось над лесом, и по мокрому песку вдоль воды идти было легко.

Валера отстал от нас почти сразу, у ручья. Лёжка, по его словам, была у самой опушки, там, где ручей выходит из-под деревьев, и он свернул туда, махнув рукой, чтобы мы не ждали.

— Догоню, — крикнул он. — Вы со стадом быстро не пойдёте, а я быстро.

Дальше мы шли вдвоем с Кариной.

Идти было полдня, и первые полчаса тело делало вид, что ему всё нравится. Ботинки сидели неплохо, а на копьё в правой руке я опирался, как на посох. Потом тело вспомнило, что у него есть живот, а у живота есть мнение насчёт ходьбы без завтрака, и мнение это было отрицательное.

Я сказал ему, что завтрак будет, когда мы подоим бурёнку. Живот не поверил, но заткнулся.

Карина шла чуть позади и молчала. Я думал, что она боится, но скоро понял, что она просто не знает, о чём со мной говорить. В лагере она всё больше стояла у загона с травой, а с бурёнкой у неё разговор получался лучше, чем с людьми.

— Ты каждый день молоко пьёшь? — спросил я.

— Каждый, — сказала она. — Нина Петровна велела. Сказала, если пить через день, бурёнка решит, что я передумала.

— Она так сказала?

— Так и сказала. Я не знаю, правда это или нет. Но я пью.

— Правильно, — одобрил я. — Проверять это на целом стаде мы не будем.

Карина в первый раз за утро улыбнулась.

Первый мыс мы обошли по камням у воды. Второй был выше и дальше, и солнце успело подняться почти над головой, когда мы перебрались через него и я увидел луг.