Хороший остров 3 (СИ), стр. 14

— Крыша на всём Кольце, до последней жерди, — тяжело садясь на чурбак, сказал он. — Кира травы нарвала столько, что хватило и ещё осталось. Иностранец сегодня наверху просто чудеса творил. Колышки я обошёл, там чисто.

— Спасибо, — сказал я. — Тогда завтра ночую там.

— Завтра, — повторил Святослав. — С кем?

— Решим утром.

Валера, не оборачиваясь, поднял руку от своего лука. Леонид у пленного хмыкнул. Ни тот, ни другой ничего не сказали.

Я пошёл к загону посмотреть, как там телёнок, и у жердей меня догнал Олег. Он днем выспался, и глаза у него больше не были красными, но лицо было хмурое.

— Слушай, — начал он, не глядя на меня. — Я тут это. Ты ж меня поставил смотреть.

— Поставил.

— Ну вот, — Олег помолчал, глядя на бурёнку. — Филипп с этим Глебом полдня просидел, ну, ты видел. А когда Филипп ушёл, Глеб подсел к Гоше, пока тот сажал на древки наконечники. Так Глеб у него спросил, сколько у нас ножей и у кого они, вроде как просто так, между делом.

— А Гоша?

— Гоша сказал, что не знает. Он, Гоша, не дурак, — Олег повернулся ко мне. — Решил, надо тебе сказать.

Я прикинул, где у нас ножи. Нож второго военного висел у меня на поясе, а нож первого был у Бориса. Борис весь день строгал им что-то у навеса, и Глеб это видел.

Глеб мог спрашивать, есть ли у нас чем резать мясо. Мог и выяснять, у кого какое оружие, на случай, если придётся уходить, а то и для чего похуже. Только он целый день нёс на спине товарища, и думать про него худшее раньше времени я не хотел.

Я решил пока ничего не делать, а только смотреть.

— Спасибо, Олег, — сказал я. — Хорошо, что сказал.

— Да ладно, — Олег пожал плечами. — Сам же поставил.

Он отошёл к своему огню. Света что-то у него спросила, а он махнул рукой и сел.

Небо над морем покраснело. Я пошёл к щели.

Аня с Эдиком появились на мокром песке у самой кромки, когда над водой оставалась одна узкая полоса света. Шли они быстро, и Эдик опять держался за Аней.

Аня что-то несла, но что именно, отсюда было не разобрать.

Я встал у щели и ждал, а они дошли и остановились у огня. Аня тяжело дышала, а Эдик молчал и смотрел на неё.

— Ну? — спросил я. — Что там с камнями?

Глава 6

Аня не ответила. Она развернула тряпку, которую несла от самой воды, и на ладони протянула мне камень.

По виду он ничем не отличался от камней у нас в круге и в сумерках так же ровно светился. Я шагнул ближе, и камень задрожал.

— Ой, — Аня перехватила его второй рукой, чтобы не уронить. — Это он на тебя, что ли?

— На меня, — я отступил. — Я к тебе левым боком подошёл.

Дрожь у неё в ладонях утихла. Аня посмотрела на камень, потом на мою левую руку в перевязи и хмыкнула. Это было странно, потому что те камни что были у нас, реагировали на меня только с земли.

— Удобно устроился, — поддела она. — Сам к ним подойти не можешь, а мы таскай.

— Ты это ещё утром говорила, — напомнил я. — Где нашли?

Аня села на корточки у огня и положила камень себе на колени, поверх тряпки. Отдышаться ей было важнее, чем рассказывать, и я подождал.

— За поворотом старого берега, под скалами, — сказала она. — Там на камнях сидят несколько синих жаб. Мы к ним не подходили, как ты велел, обошли поверху. А под самой скалой земля свежая, рыхлая. Кто-то копал и заровнял, причём недавно: земля ещё не слежалась.

— Заровнял, — повторил Эдик и показал ладонью над землёй. — Ровненько так, будто граблями.

— И вы раскопали? — спросил я.

— С краю, палкой, — Аня пожала плечами. — Камень сразу и вылез. Дальше копать не стали: солнце садилось, а ты сказал вернуться до темноты.

— Правильно не стали, — сказал я. — К жабам в темноте я бы и сам не полез. А яма от нас никуда не денется, раз её так старательно заровняли.

Я прикинул, что получается. В яме под большим деревом камней было пять, а через день стало десять. Теперь на старом берегу кто-то вырыл новую яму и закопал её за собой.

Кто это мог быть? Зверь за собой не прибирает: он бросает яму как есть. Если человек, то зачем ему камни, которые на него даже не дрожат? А может, их никто не носит и они сами там появляются, а сравнивает кто-то другой.

Ответа у меня пока не было. Утром я уйду за стадом, и яма могла день подождать.

— Сам туда схожу, как руки освободятся, — пообещал я. — Завтра не выйдет, у нас стадо.

— Руки у тебя освободятся к пенсии, — хмыкнула Аня.

— Значит, к пенсии.

Эдик тем временем снял с плеча свёрток из листа лопуха, перетянутый травой, и протянул мне.

— А это на обратном пути, — сказал он. — Дерево гнилое попалось у тропы. Набрали, сколько влезло.

Я развернул край. Внутри еле шевелились тёмные личинки с чёрными головками.

Своих у меня не было со вчерашней ночи: последние я отдал Валере, когда ему нужно было видеть ночью. С тех пор в темноте я видел как все, то есть никак. Завтра мне ночевать в Кольце, и там глаза пригодятся.

— Спасибо, Эдик, — кивнул я. — Вовремя.

— Вовремя, — согласился Эдик. — Мы старались.

Свёрток я завязал обратно и сунул в карман, к кремням.

У огня зашевелились. Женя услышал про камень ещё с первых слов и теперь стоял за Аниной спиной, вытянув шею и всем видом стараясь не показать, как ему не терпится.

Подсказывать ему я не стал: он и так всё понял.

— Женя, — позвал я. — Обещал — держи, он твой.

Аня подняла камень вместе с тряпкой и через плечо протянула Жене. Тот бережно взял его обеими руками.

— Спасибо, — выдохнул он. — Я, честно говоря, не думал, что так быстро. То есть думал, но не сегодня.

— Колоть будешь при мне и подальше от людей, — предупредил я. — Для начала посмотрим, бьёт ли он сам по себе, без круга.

— Конечно, при тебе, — кивнул Женя. — Я и сам бы не стал… ну, один.

Он отошёл к своему месту у огня и сел, положив камень на колени, как Аня, только смотрел на него дольше. В темноте камень ровно светился.

— Всё, — сказал я Ане с Эдиком. — Идите к Рите, ешьте. Остальное после сверки.

— Филипп нас с обеда ждёт, — Аня кивнула в сторону навеса. — Он уже два раза вставал, с тех пор как мы пришли.

Я посмотрел туда. Филипп сидел на краю своего настила и глядел на нас.

Сверку я собрал прямо у общего огня, пока Аня с Эдиком ели. Отводить Филиппа в сторону не хотелось: он полдня ждал, чтобы его выслушали, и выслушать его при всех было честно.

Филипп подошёл и, сев на чурбак напротив меня, положил ладони на колени. Так он, наверное, садился на разборе после каждого рейса.

— Докладываю, — начал он. — Глеб и Сергей с лайнера, оба пассажиры, ехали вдвоём отдыхать. Каюта у них на четвёртой палубе, номер он не помнит, говорит, где-то в середине коридора. В ночь крушения они спали у себя и проснулись от удара. Дальше то же, что у всех: вспышка, а очнулись они уже на юге, там, где он показывал, и других людей не видели.

— Номер не помнит, — повторил я.

— Не помнит. Говорит, открывал карточкой, а на цифры не смотрел.

Аня перестала жевать и подняла голову от миски.

— На четвёртой? — переспросила она. — Филипп, на четвёртой пассажиров нет. Там наши живут, персонал. Я сама там жила, в конце коридора, у прачечной.

Филипп повернулся к ней всем корпусом.

— Я знаю, кто живёт на четвёртой палубе, — ровно сказал он. — Просто хотел, чтобы это сказали при всех.

— Сказали бы сразу, что я у вас за свидетеля, — поддела Аня. — Я бы хоть дожевала.

У огня стало тихо. Олег перестал ворошить угли и посмотрел на Глеба: тот сидел возле Серёги, рядом с Инной.

Глеб всё слышал. Он коротко и громко засмеялся и даже хлопнул себя по колену.

— Ну перепутал, — не вставая, отозвался он. — Командир, ты меня извини, я на этой посудине неделю прожил. Лифт да коридор, дверь как дверь. Четвёртая там или пятая, мне какая разница? Ночью, когда тряхнуло, мне вообще было не до номеров.

— Конечно, перепутал, — подхватила Света, а Олег и рот открыть не успел. — Человек на четвёртой живёт, а сам не знает, что там нет пассажиров. Очень удобно.