Император Пограничья 33 (СИ), стр. 9

Под эту мелодию женился Трувор. На его свадьбе Синеус напился и взялся перепрыгнуть через весь стол с кубком в руке, не расплескав вина. Зацепившись ногой за скамью, он рухнул и опрокинул стол вместе со всей снедью, и гости потом неделю не могли вспомнить об этом без смеха. Василисе я рассказал эту историю в Угрюмихе, наигрывая ей ту же мелодию на лире.

Синеус узнал мотив с первых тактов. Оборвав разговор с кем-то из ярлов, он принялся искать меня глазами поверх голов гостей, и я со смехом кивнул ему на длинный стол, заставленный блюдами. Он пробрался ко мне сквозь толпу и бросил:

— Я тогда почти допрыгнул!

Мы рассмеялись оба, и на нас обернулись соседи.

В Детройте он не мог себе этого позволить. Там Василиса вспомнила ту же историю за общим столом, и я отговорился тем, что речь шла о друге молодости, которого я звал братом. Пожарский застыл тогда в углу с кружкой у губ, а потом вышел, сославшись на то, что обжёгся чаем. Брат жил в те дни под чужим именем, и при всех ему нельзя было ни засмеяться, ни заплакать. Теперь я знал, кто сидел в том углу, прятаться ему было больше незачем, и смеялся он громче меня.

Оркестр всё ещё играл, и я думал о Труворе. На своей свадьбе он хохотал над Синеусом до слёз, впервые с Кровавой зимы, в которую погибла семилетняя Ингрид, дочка одного из хэрсиров. Больше я не слышал, как старший брат смеётся.

Отчего её гибель так подкосила брата, я понял не сразу. После смерти матери отец отдалился от нас, и Трувор решил, что сыновья ему больше не нужны. Шестнадцатилетний заучка в крепости воинов, со своими рунами он был никому не интересен, кроме Ингрид. Она ходила за ним хвостом, сидела рядом, пока он корпел над записями, и без конца спрашивала «почему», а он учил её рунам, как когда-то мать учила нас. Летунов Ингрид боялась, и Трувор вырезал ей оберег, первый в своей жизни, пообещав, что с ним тварь её не тронет. Она поверила и одна пошла к колодцу. Знания брата не защитили ребёнка, а его обещание вывело её под удар.

Обереги с тех пор Трувор резал всю жизнь, и за этим делом его впервые увидела Любава, дочь кривичского князя Изборска: брат приехал ставить рунную защиту от Алчущих на стены её города. Пока он работал, княжна приходила смотреть и слушала, как он спорит с учёными магами её отца. Полюбила она его за ум и за дар.

Её отец искал защиты от тварей, а мне нужен был его город, и союз решили скрепить браком. Любава сама попросила отца отдать её за Трувора. Так земли кривичей вошли в мою державу, а летописцы потом записали моего брата изборским князем.

Счастья этот брак ей не принёс. С женой Трувор держался учтиво и давал ей всё, кроме себя самого, а ночи просиживал над трактатами об Алчущих. Любава выучила руны, чтобы читать его записи, и поздно вечером приносила ему горячее питьё. Он благодарил её и закрывал перед ней дверь. Сама того не зная, Любава шла той же дорогой, что когда-то Ингрид, и только бередила его рану.

Как-то раз жена брата пришла ко мне и попросила поговорить с ним: она не понимала, чем заслужила такое отношение. Я заговорил с Трувором, и тот, выслушав меня, ответил:

— Мать умерла, и отец любил её так, что ушёл за ней следом: остался прикрывать чужих, а нас бросил. Вот что делает с человеком любовь, брат. Такой власти над собой я не дам никому.

Я считал смерть отца подвигом, а брат видел в ней предательство. После гибели Ингрид он закрылся от чувств совсем и Любаву к себе так и не подпустил.

Жили они не в Изборске, а у меня в Хольмгарде: Трувору нужны были мои учёные и донесения о тварях со всех концов державы, и в своём городе он бывал лишь наездами. За несколько дней до моей смерти его супруга уехала к отцу в Изборск. Трувор сам проводил её до ворот и долго смотрел ей вслед, а так он при мне не провожал никого. Тогда я решил, что она не выдержала холодного отношения и попросилась домой, а он её отпустил.

Сегодня, с самого начала пира опасаясь за своих, я наконец понял, чего боялся Трувор: каждый, кого любишь, делает тебя уязвимее. Брат решил не любить никого. Я выбрал иначе.

Синеус долго смотрел в свой бокал, и думал он, похоже, о том же. Дальше мы негромко говорили по-варяжски, чтобы в зале нас никто не понял.

— Что стало с Любавой? Я так и не спросил тебя.

— Не знаю. Через несколько дней после её отъезда меня не стало.

Синеус спрашивал потому, что сам этого уже не застал. В те месяцы его держали в катакомбах под Псковом.

— А я к тому времени был уже не я, — хмуро договорил он за меня сам.

За Трувора мы выпили молча, не чокаясь.

Среди свадебных даров у стены лежали присланные Светлояровым магофоны. Свой подарок я вручил, когда гости пошли поздравлять молодых. Ящик внесли два гвардейца. Голицын повернул к нему голову ещё прежде, чем Сигурд откинул крышку: металломант почуял Холодное железо сквозь доски. Внутри лежали сделанные из Сумеречной стали кираса и наплечники, серо-синие, с глубинным мерцанием, но без блеска даже под люстрами. Взяв наплечник и взвесив его на ладони, швед пустил в сталь немного силы, и металл, впитывая её, подёрнулся чёрной, медленно оседающей пеленой. Сигурд поднял на меня глаза.

— Носи с честью, — сказал я.

Больше ничего объяснять не пришлось. Сигурд уложил наплечник обратно двумя руками, выпрямился и протянул мне ладонь. Рукопожатие вышло долгим, и отпускать мою руку швед не торопился.

— Как это у вас говорят… — он наконец разжал пальцы. — Долг платежом страшен?

— Красен, — с улыбкой поправила Василиса.

Ей и Полине я вручил по свёртку с кольчугой той же работы. Развернув свою и увидев тусклую вязь колец, Голицына перевела взгляд с мужа на меня и ничего не сказала, только улыбнулась, и уши у неё вспыхнули. Полина откинула ткань, и кольца в её пальцах тихо прошелестели. Улыбки у неё не вышло. Снова завернув кольчугу, Белозёрова посмотрела на меня так, что я понял: разговора не избежать.

Через полчаса она нашла меня у дверей в оранжерею и взяла под руку.

— Пойдём, покажешь мне апельсины.

Внутри было тепло и влажно. Цитрусовые деревья стояли в кадках вдоль стеклянной стены, за которой шёл снег, а из соседнего зимнего сада доносились крики попугаев. Шум пира сюда почти не долетал. Полина остановилась между кадками и мою руку не отпустила.

— Ты даришь кольчуги, — Полина смотрела мне прямо в лицо. — Значит, ждёшь по нам удара. Что происходит? Я надену, если ответишь.

— У меня есть основания полагать, что вам может угрожать опасность. Я позаботился, чтобы у вас имелась надёжная защита.

— Ты ведь сказал не всё, Прохор.

Полина на миг умолкла, подбирая слова, а потом заговорила быстро, словно боялась сбиться:

— Я знала тебя до петли. Тот Прохор лучше всех танцевал мазурку и врал про любовь, а шпагу держал как вилку. Ты фехтуешь лучше тех, кто учился этому с детства. За три года ты стал Архимагистром, а другим на это не хватает жизни. Меня ты учил техникам и ритуалам, о которых не слышали ни в одной Академии, и ни разу не сказал, откуда они. Ты знаешь, куда бить каждую тварь, и водишь армии, опираясь на опыт, которого в двадцать семь лет не бывает.

Тело, в котором я жил, помнило её лучше, чем я: смех у самого уха на каком-то балу, запах её духов в чужой машине. Того, кто её тогда смешил, больше не было. Он умер на эшафоте, но сказать ей этого я не мог.

Полина перевела дух.

— А твой барон… Телу его едва за тридцать, а выглядит он старше. От него тянет некроэнергией, я чувствую её за несколько шагов. Осмотреть себя он не даёт. И с тобой он держится как равный, без трепета, хотя ты Великий князь, а он у тебя на службе. Офицеры и чиновники при тебе тянутся в струнку, а этот человек из-за океана секретничает с тобой по углам, и вы подтруниваете друг над другом. И доверяешь ты ему так, будто знаешь его всю жизнь.

Эти наблюдения она копила давно и впервые перечисляла вслух. Женщина, знавшая тебя до того, как ты стал кем-то, опаснее любой разведки. Разведка собирает слухи, а она помнит, как ты танцевал. Спрашивала Белозёрова уже не о брате, а о нас обоих.