Император Пограничья 33 (СИ), стр. 10

Отвечать по пунктам мне было незачем: всё сводилось к одному вопросу, и Полина задала его сама.

— Вы оба люди? — голос у неё дрогнул. — Я видела, во что Бездушные превращают людей, Прохор.

Правды о себе я не открыл даже Ярославе, и рассказывать её Полине раньше, чем жене, тем более не собирался. Лгать ей я тоже не стал бы: ложь она почуяла бы не хуже некроэнергии, а заслужила её меньше всех. Оставалось подтвердить то, что она видела сама, и дать ей проверить главное.

— Глаза тебя не обманывают, — сказал я. — Только объяснять я не стану. Не из недоверия, Полина: эта тайна не только моя, и для тебя она слишком опасна.

Я протянул ей руку ладонью вверх.

— Проверь.

Полина взяла мою ладонь обеими руками. Её дар пошёл по моим жилам, прохладный и текучий, до самого сердца и обратно, а сама она сосредоточенно свела брови, как у постели тяжёлого больного. Через минуту она разжала пальцы.

— Живой, — выдохнула Белозёрова. — Обычный живой человек. Ни следа мёртвой силы.

Плечи у неё опустились, и из глаз пропал страх, с которым она шла сюда. Тайну свою я при этом сохранил.

— А барон? — спросила она.

Отмолчаться здесь я не мог. Тело Синеуса оставалось для Полины врачебной загадкой, а любопытство целителя у неё всегда пересиливало обиду: оставь я её без ответа, она стала бы искать его сама. А всякий, кто разберётся в природе брата, снова сделает его мишенью. Значит, ей требовалась правда, которая объяснит его отказ от осмотра и не откроет остального.

— Его тело переделали Бездушные, — сказал я. — Подчинить не смогли. Потом Гильдия двадцать лет держала его у себя на лабораторном столе, пытаясь докопаться до сути изменений. С тех пор любой, кто хочет его осмотреть, кажется ему живодёром со скальпелем в руках.

Лицо у Полины стало жёстким. Гильдию она ненавидела не меньше моего.

— Вот, значит, как… — произнесла она тихо и надолго замолчала. — Больше я к нему с осмотром не подойду.

— А на равных он со мной потому, что спас мне жизнь, когда на нас вышел Абсолют. После такого чинами не меряются.

Потом она подняла на меня глаза.

— А кто ты, я так и не узнала.

— Не узнала, — согласился я.

— Зато ты знаешь, кто я для тебя, — добавил я. — Тот же, кто помог тебе вырваться из-под материнской опеки, стать целителем, которого уважают, и найти своё счастье. А ты все три года была рядом, когда мне это было нужнее всего. Этого никакие тайны между нами не отменят.

Полина отвернулась к стеклу и какое-то время смотрела на снег. Плечи у неё дрогнули. Когда она снова повернулась ко мне, глаза у неё блестели, и она торопливо провела пальцем под ресницами, чтобы не потекла тушь.

— Кольчугу всё равно надену, — Белозёрова усмехнулась краешком губ.

Когда мы вернулись в зал, Синеус стоял у стены, постукивая незажжённой самокруткой по ногтю большого пальца. Полина подошла прямо к нему.

— Барон, медицинский осмотр отменяется. Насовсем. Можете не бегать от меня.

Брат посмотрел на неё сверху вниз, потом на меня, сунул самокрутку в карман и подал ей руку.

— Не собирался, в общем-то, но раз так, рискните хотя бы потанцевать со мной, графиня. Ноги у меня крепкие, отдавить их не бойтесь.

Белозёрова рассмеялась и руку приняла. Тимур Черкасский, оказавшийся рядом со мной, проводил жену взглядом и приподнял бровь.

— Отдавит барон моей жене ноги, вызову его на дуэль, — заметил ландграф. — Не отдавит, тоже вызову, на всякий случай.

Василиса подошла ко мне ближе к полуночи, раскрасневшаяся после северного танца, выученного ещё в Стокгольме у Эльзы.

— Видишь, тащить тебя не пришлось.

— Приписка у тебя вышла убедительная.

Она рассмеялась, и Сигурд тут же увёл её обратно в круг. Глядя им вслед, я заметил Свена. Принц сидел рядом с Ингеборгой, держал её за руку и, похоже, сам того не замечая, отбивал под столом такт ногой, которая ещё в сентябре его не слушалась. Проследив за моим взглядом и увидев то же, что и я, Ярослава сжала мне пальцы под скатертью.

Угрюм в те дни заносило мокрым снегом, к полудню таявшим и снова превращавшим улицы в кашу. Машина Оболенского, без гербов и без конвоя, въехала во двор в одиннадцатом часу утра, через четыре дня после свадьбы. Порученец князя Трофимов остался в приёмной с кожаной папкой на коленях, а сам Матвей Филатович вошёл ко мне в кабинет в длинном дорожном пальто. О цели его приезда говорила одна эта папка, и начинать разговор первым я не спешил. Человек, три года назад решавший судьбу Угрюма, имел право начать с того, с чего хочет.

Мой кабинет сильно уступал его сергиевопосадскому, хотя мои владения давно в десять раз превосходили его княжество. Высоких окон на площадь здесь не было, камина тоже. Всю обстановку составляли стол, заваленный сводками, карта земель во всю стену и два кресла у окна, которые Германн упорно называл гостевыми, хотя докладчики сидели в них куда чаще гостей.

Начал он не с дела. Сев в кресло у окна, князь положил ладони на подлокотники и некоторое время смотрел на мокрые крыши за стеклом.

— Сначала о другом, Ваше Высочество. На свадьбе я видел, как ходит мой бывший пациент. Что вы с ним сделали?

Я ответил коротко.

— В позвонке у него сидел осколок когтя той самой Стриги, что его покалечила, экранированный так, что ни вы, ни другие лекари его не нашли. Он пил силу из всего вокруг и убивал нервы, которые вы отращивали. Ваша папка нам очень помогла, а карту сосудов, по которой осколок вынимали, составила Полина Германновна. Так что можете гордиться своей племянницей.

Оболенский долго молчал. Потом поднял руки с подлокотников и потёр ладонь о ладонь, вспомнив, должно быть, тот холод.

— Значит, исцелиться ему мешало не само увечье, а то, что продолжало работать после него, — проговорил он. — Я так и думал. Отсюда и замёрзшие руки: эта дрянь пила и меня. Восемь лет я ломал над этим голову, а ответ сидел глубже, чем я умел смотреть.

Обиды в его голосе я не услышал, только облегчение врача, у которого наконец закрылась старая история болезни. Десятки лет практики научили его признавать чужие заслуги без зависти, и это мне в нём всегда нравилось.

Потом он заговорил о деле, ради которого, собственно, и приехал.

— В сентябре вы сказали мне, что Посад остаётся независимым только «пока». На свадьбе я понял, что этот срок подходит к концу. Москва, Домен и вы сидели за одним столом, а Сергиев Посад лежит как раз между Москвой и вашими землями. Мой нейтралитет держался, пока соседи косились друг на друга и никто не хотел, чтобы Посад достался другому. Теперь коситься поздно. Значит, условия, которые мне сегодня предлагают, завтра продиктуют. Ровно как вы и говорили. Поэтому я и приехал сегодня.

Мой собственный довод вернулся ко мне, осмысленный до конца чужой головой.

Оболенский выпрямился в кресле.

— Реформу я вашу принимаю. Крепостных освобожу, землю передам. Сделаем точно как у вас. Года два назад я назвал бы вас фантазёром, а это начинание пустым прожектом, но прошедшие месяцы показали, что это я отстал от времени, а вы способны предугадывать течение истории. Конечно, во многом это заслуга самой реформы, что была продумана детально, а не подготовлена на коленке, и всё же… Я был так уверен, что знать встретит её в штыки…

Помолчав, он усмехнулся будто бы над собой и добавил:

— Прошу одного: новых преподавателей для моей академии до весны. Кафедры у меня держатся на стариках, и мои выпускники до сих пор доучиваются на стороне за свои деньги.

— Будут. Первый выпуск нашей академии в ноябре, и часть я отдам вам.

До подписания я позвонил Голицыну, как когда-то перед присоединением Покрова. После венчания разговор занял несколько минут.

— Матвей предупредил меня об этом ещё на свадьбе, — отозвался московский князь. — Я ответил ему то же, что отвечу вам: возражать не стану, хотя радости мне это не доставляет. Посад граничит с моими землями, Прохор Игнатьевич, и ваши гарнизоны встанут в двух часах езды от Кремля. Поэтому войск через Посад без моего ведома не водите и крепостей у моей границы не ставьте, иначе нам трудно будет оставаться добрыми соседями. Мои бояре и без того нервно смотрят на каждого, кто крепнет у них под боком, и лишнего повода им давать не стоит.