Император Пограничья 33 (СИ), стр. 59

В таком же положении оказалась когда-то Мария Вдовина, которую Гильдия держала взаперти вместе с сыном и заставляла работать на себя. Лечить таким целителям разрешали только под присмотром, а преподавать и руководить другими они могли лишь после того, как отработают назначенный срок.

Ближе к полудню перед столом встал полный седеющий целитель в тщательно отглаженном костюме.

— Рождественский Василий Петрович, — прочёл человек из Тайного приказа. — Мастер-целитель, девятнадцать лет в отделении Гильдии в Сергиевом Посаде. В бумагах Фонда не значится, по сведениям Шереметьева тайных выплат не получал.

Альбинони, всё утро вертевшийся на стуле, вдруг замер. Покосившись на соседа, Светов увидел, как у итальянца наливается краской шея. Рождественский тоже узнал хирурга и побледнел.

— Господин Альбинони, — выдавил он. — Я…

— По вашему заключению моё лекарство запретили продавать в Посаде, — отчеканил итальянец. — Я помню вашу подпись. Красивая, с завитушкой.

Рождественский открыл было рот, но Альбинони уже подтянул к себе лист с заданиями.

— К разбору это не относится. Лесоруб рассёк себе бедро топором, на сорок километров вокруг нет никого, кто мог бы вам помочь, а резерв у вас пустой. Ваши действия?

— Позвать целителя, — машинально начал Рождественский.

— Вы и есть целитель, — раздражённо напомнил итальянец. — Ещё варианты?

Посадский мастер заговорил снова, сперва сбивчиво, потом всё увереннее. В первый раз Альбинони перебил его ехидным замечанием, а во второй вмешался по делу. Он задал ещё три вопроса и на каждый получил толковый ответ. Венецианец долго смотрел на Рождественского, шевеля усами, и наконец размашисто расписался на листе.

— Bene. Допущен. Следующий!

Рождественский вышел, так и не договорив своего «я». Глядя ему вслед, Светов вспомнил историю с запретом. Посадское отделение через свои связи при дворе Оболенского травило Альбинони за лекарство, позволявшее больным обходиться без помощи мага. В старой Гильдии расправа над соперником давно вошла в обычай, как и плата за приём. За прежнюю травлю теперь не судили, но впредь её запрещали. В апреле, в кабинете Великого князя, итальянец сам согласился с этим правилом, о чём потом три дня рассказывал всему Угрюму. Он не имел права завалить Рождественского за старую обиду и проверил только, действительно ли тот знает своё дело.

Сам Георгий Валентинович так бы не смог. Гильдейские целители когда-то не дали ему открыть собственную клинику в Муроме. Окажись перед ним сейчас любой из них, Светов не стал бы спрашивать про жгуты и швы, а припомнил бы каждого больного, отправленного тогда ни с чем. Это он понял с неприятной ясностью и до вечера поглядывал на венецианца с невольным уважением.

Каждый допущенный подписывался под шестью условиями Лиги. Передавая лист одному целителю за другим, Светов к вечеру выучил все пункты наизусть. Умирающего следовало лечить, даже если у него нет ни гроша. Плату полагалось брать по единым расценкам. Запрещалось удерживать больных и учеников долгами или клятвами и ставить опыты на людях без их согласия. Целители обязывались предъявлять свои записи для проверки и не чинить препятствий соперникам. Нарушивший хотя бы одно условие выбывал из Лиги и отвечал по закону. Каждое правило пресекало давний гильдейский обычай, слишком хорошо знакомый целителям, подходившим к столу. Никому не приходилось объяснять, откуда взялся тот или иной пункт.

— Кровью подписывать? — мрачно пошутил один из допущенных, принимая лист.

— Ручкой, — сухо ответил человек из Тайного приказа. — Кровью вы уже наподписывались.

После обеда Светов направился в подвал через задний двор, мимо складов. Часть добра успели растащить, прежде чем двери опечатали, а оставшееся люди Веры Шуховой разобрали сразу после разгрома Гильдии. Лекарства и диагностические артефакты тогда же отправили в больницы воеводств и в будущую костромскую школу Полины Белозёровой. Теперь склады стояли пустыми.

Под низкими сводами подвала тянулись стеллажи с историями болезней за несколько десятилетий. В дальнем отсеке, за решёткой, лежали записи опытов из окрестных лечебных усадеб, так и не попавшие в московский штаб. Светов наугад открыл папку и пробежал глазами первую строку: номер должника, вес, доза, исход. Дальше читать не стал. Сам побывав в плену в лаборатории Терехова, откуда его вытащил Великий князь, он лучше любого писаря понимал, что стоит за этими записями.

— Это сжечь, — потребовал он у конторщика Шуховой, который вёл опись.

— Не велено, Георгий Валентинович, — отозвался тот, не отрывая ручки от бумаги. — Истории болезней едут к ландграфине Белозёровой: по ним будут учить целителей и составлять единый стандарт лечения. А это запечатаем и отправим в Бастион Гаврилова Посада, к бумагам московского штаба. Там с ними господин Зарецкий работает.

Целитель понял, что этот человек переживёт любую власть: при каждой новой он будет так же спокойно отвечать «не велено», меняя только имя того, кто не велел.

Правило Зарецкого Георгий Валентинович помнил: ничего не проверять на беззащитных, только на добровольцах. Должники заплатили за эти записи своими жизнями, и с неохотой Светов согласился с этой горькой логикой. Если уничтожить и то, что удалось узнать такой ценой, их гибель уж точно окажется напрасной. Поставив под описью свою фамилию, Светов долго мыл руки под краном в пустой процедурной, хотя бумага была сухой и чистой.

К вечеру очередь у дверей поредела. Одним из последних перед комиссией встал Бархатов Леонид Аркадьевич, Мастер-целитель, двенадцать лет служивший в московской лечебнице Гильдии и теперь просивший места преподавателя в школе Белозёровой. Сухощавый, гладко выбритый, он сложил руки на животе и отвечал коротко, по существу. Против его фамилии в списке темнела карандашная черта.

— Отметка Коршунова, — пояснил человек из Тайного приказа, перехватив взгляд Светова. — Проверять велено вдвое тщательнее.

Ни в сведениях Шереметьева о выплатах, ни в когитаторе Долгоруковой Бархатов не значился. Его фамилия мелькнула в одной-единственной накладной Фонда на перевязочное полотно. Комиссия судила по бумагам, а из них узнавала лишь то, что Гильдия сочла нужным записать. Двойная проверка дважды ничего не нашла, экзамен Бархатов сдал лучше всех за день, и допуск ему дали единогласно.

Когда комиссия расходилась, у крыльца Светова поджидал порученец из Угрюма с запиской от Великого князя. Почерк был знакомый, рубленый: «Завтра вечером Матвей Крестовский идёт на Архимагистра. Прошу вас лично провести дежурство».

Сложив записку вчетверо, целитель ещё долго не уходил. Отдежурив однажды возле самого князя, когда тот шёл на следующий ранг, Светов знал, что за ночка его ждёт.

Тогда пульс князя упал до восемнадцати ударов в минуту, и до утра Георгий Валентинович не встал с табурета и ни разу не позволил себе закрыть глаза. Сегодня гильдейские целители отвечали перед ним за то, что делали своими руками. Завтра в его руках окажется чужая жизнь.

Ещё зимой резерв Матвея вырос до предела, за которым начинался ранг Архимагистра. С тех пор сила рвалась из него всё злее: после Ак-Сарая он подолгу не мог убрать пластины боевой формы, проступавшие из-под кожи, и в такие минуты Раиса держала мужа за руку. Тянуть дальше было опасно, и всё же испытание я назначил только в конце мая, уже после возвращения из Актау.

Первая ловушка на пути к домену, Бездна Небытия, внушает магу, будто он никогда не существовал. Поддавшись ей, он сам соглашается исчезнуть. Матвей однажды уже искал смерти, поэтому из трёх испытаний больше всего меня тревожило именно первое. Мне в своё время пришлось идти на прорыв в спешке: бой с Соколовским кончился ничьей, а пятеро моих людей сидели под стражей в Астрахани. Я ещё с прошлой жизни помнил лица тех, кто погиб, стремясь одолеть этот барьер раньше срока. Торопить Матвея я не хотел. Всю весну с ним работала Анфиса лично, а я ждал, когда она скажет, что пора.