Император Пограничья 33 (СИ), стр. 58

— Подождите, — вмешалась княгиня. — А раскачивал кто?

— Прошка! — тут же объявил Святослав.

— Слава, — укоризненно напомнил отец. — В прошлый раз ты признался, что сам её раскачивал.

— Потому что ты тогда подливал мне наливку!

— Свидетель из меня никудышный, — сквозь смех признался Прохор. — Меня, говорят, в тот день сушили вниз головой.

Заметив, что Михаил глядит на него, раскрыв рот, дядя пообещал повторить ему эту историю, когда тот подрастёт. Ярослава поняла, что сыну теперь каждый месяц предстоит слушать эту байку.

День прошёл за разговорами, и после ужина Аркадий Филатович принёс из кабинета семейный альбом в потёртом бархатном переплёте. С пожелтевших снимков смотрела молодая Лизавета: в гимназическом платье, на качелях, с охапкой сирени, в лодке на пруду за домом. О сестре дядя рассказывал с улыбкой. Однажды Лиза сбежала из дома в заезжий цирк и вернулась с морской свинкой, выменянной у дрессировщика на серебряные серёжки, а потом весь вечер доказывала отцу выгоду сделки. За столом смеялись, вспоминая её, и альбом переходил из рук в руки.

Прохор долго вглядывался в лицо матери на снимке, словно знакомясь с ней заново.

Ярослава вспомнила свою мать, которую тоже звали Елизаветой. Всего через год после смерти мужа горе свело её в могилу. Родня матери отреклась от их семьи ещё раньше, поэтому рассказывать Ярославе о родителях оказалось некому. Таких вечеров у неё не было. А у Волковых имя Лизы произносили без всякой запинки.

У рамы в Ведерниках враг подманивал людей голосами умерших близких. Муж сам рассказал Ярославе, что и его пытались увести. Он умолчал лишь о том, чей голос услышал, а расспрашивать она не стала. Глядя на смеющихся Волковых, она подумала, что мёртвые никого не зовут за черту. Это живые хранят память о них, вот так, встречаясь за общим столом.

Когда жара спала и тени вытянулись через весь сад, Прохор со Святославом повели Михаила за дом, к воде. Пруд из дядиных рассказов был в имении Платоновых, но и у здешних мостков покачивалась лодка, выкрашенная в белый цвет. Усадив мальчика на корму, кузены взялись за вёсла и гребли осторожно, вполсилы: переворачиваться на этот раз никто не собирался. Княгиня с Серафимой смотрели с мостков.

Сын долго сидел смирно, а потом закатное солнце легло на воду, и пруд заблестел. Стерпеть такое Михаил не мог. Перегнувшись через борт, он растопырил пальцы над сияющей рябью и плюхнулся в воду раньше, чем отец успел поймать его за ворот. Ярослава уже скинула туфли, когда Прохор выудил сына, мокрого до нитки и совершенно счастливого.

— Семейная традиция, — хмыкнул Святослав. — В следующий раз берите с собой полотенце.

Мальчика, как когда-то его отца, сушили у камина. Завёрнутый в плед, с кружкой тёплого молока в ладошках, Михаил тянулся к огню, а дядя Аркадий потирал руки с видом человека, получившего долгожданный подарок.

— Ну вот! — довольно объявил он. — Теперь и про этого будет что рассказать.

Мальчик уснул на диване, так и не выпустив из кулака угол пледа. Святослав увёл Прохора в сад показывать новую беседку, а старики остались вдвоём у камина. Вернувшись из кухни за шалью, Ярослава замерла на пороге гостиной.

— … когда Прохора приговорили к виселице, — негромко говорил Игнатий Михайлович, уставившись на угли, — я заложил имение и продал фамильные драгоценности Лизы. Это было всё, что у меня тогда от неё оставалось. Денег всё равно не хватило, и меня самого посадили в долговую тюрьму.

Аркадий долго молчал. Потом у него дёрнулась щека, и княгиня поняла, что об этом он слышит впервые.

— И ты ни строчки мне не написал, — голос у него сел. — Я бы помог. Почему, Игнатий?

— Род был в опале. Тянуть вас за собой я не хотел.

— Дурак ты, — беззлобно вздохнул Волков. — Лиза тебе за такое молчание голову бы оторвала. А за драгоценности простила бы в ту же минуту. Сама бы сняла и отдала, ты же её знал.

Игнатий Михайлович кивнул, и оба подняли рюмки за Лизавету. Ярослава так и не вошла. Из полутёмного коридора она смотрела на двух седых людей у огня, помнивших Лизу молодой, и видела, из какой семьи её муж.

Там её и нашла тётя Людмила Андреевна. Приложив палец к губам, она увела гостью в кабинет хозяина дома и достала из нижнего ящика стола толстую картонную папку, перевязанную тесёмкой. Внутри лежали газетные вырезки, аккуратно наклеенные на листы: заметки за подписью «Северьян Правдолюбов», репортажи и расследования. Сверху был отчёт о пресс-конференции Великого князя, на которой Святослав спросил о топливе.

— Аркадий когда-то бранил Славу за эти статейки, — шёпотом пояснила тётя Людмила. — Всё твердил, что сын балуется ерундой, пока кузен делом занят. А Прохор взял да и заступился за Славу прямо при нём, в салоне. С тех пор муж собирает каждую строчку. Только Славе не говорите: он не знает.

Княгиня просмотрела всю папку. Выходило, что несколько слов, сказанных её мужем в защиту кузена, до сих пор жили в этом доме и обернулись отцовской гордостью за сына.

Прощались на крыльце, когда над Окой уже сгущались сумерки. Тётя Людмила Андреевна обняла Ярославу крепко, по-матерински, и отпустила позже, чем полагалось по этикету.

— Ты теперь нам своя, — шепнула она. — Слышишь? Приезжай без всякого повода, хоть одна, хоть с малым.

Не зная, что ответить, Ярослава только кивнула. Из-за клятвы деда Волконские, тётка с дядей, долгие годы не могли с ней видеться. Сближаться с ними ей пришлось постепенно, сначала по телефону, потом в гостях в Туле. А здесь её за несколько часов приняли и ни о чём не спросили.

В обратном поезде Михаил спал у отца на руках, вцепившись в подарок дяди: игрушечный жестяной «Муромец» с колёсиками, крутившимися от одного дуновения. Тепловоз тепловозом, а машину Аркадий Филатович всё-таки вручил. Игнатий Михайлович дремал напротив, прижимая к груди снимок Лизаветы, подаренный шурином. Что принесёт лето, не знал никто из них. Зато сегодняшний день они провели всей семьёй. Положив голову мужу на плечо, Ярослава смотрела в тёмное окно, пока тоже не задремала.

Очередь начиналась у самых дверей бывшей лечебницы Гильдии во Владимире и тянулась через двор до ворот. Проходя мимо неё утром, Георгий Светов насчитал человек сорок. Целители впервые на его памяти стояли там, где годами топтались их пациенты, причём на тех же условиях: без записи и без всякой уверенности, что примут. У одного на мизинце белела полоска незагорелой кожи, оставшаяся от снятого перстня, и Светов вспомнил, что изумруд на этом пальце в Гильдии носили только свои, из внутреннего круга.

Опечатали здание ещё в дни разгрома. Теперь, через месяц после распоряжения Великого князя перетряхнуть гильдейское наследство, в бывшей приёмной, повидавшей немало богатых больных, за длинным столом заседала комиссия Врачебной лиги: Альбинони, сам Светов, двое экзаменаторов от палаты Аптекарского приказа и сухой человек из Тайного приказа с толстой папкой. Аудитор Стремянникова устроился у окна, обложившись счётными книгами.

Первым взял слово чиновник с папкой. Не поднимая глаз, он прочёл сводку о судьбе Гильдии. Из членов руководящего совета на свободе оставался один Скуратов-Бельский, прятавшийся под чужим лицом. Остальные либо умерли, либо доживали свой век на каторге. Часть целителей разъехалась по соседним княжествам и за границу, другие вели частную практику, а прочие сидели без работы: после того прямого эфира слово «гильдейский» отпугивало любого нанимателя. Оставшись без руководства и денег из центра, отделения в чужих землях либо закрылись, либо перешли под руку местных князей и продолжали лечить богатых по прежним расценкам.

Правило разбора объявили заранее: спрашивать будут за конкретные дела, за саму службу в Гильдии никого не судят. Если скрывать нечего, выгоднее прийти самому, чем ждать тревожного стука в дверь.

Оттого очередь и вышла такой длинной. Комиссия раскладывала папки по трём стопкам. По сведениям, полученным от Шереметьева, выясняли, кому Гильдия платила за тайные поручения, и таких отправляли под суд. Во вторую стопку шли папки тех, кого ждал обычный экзамен. Для третьей сверялись с когитатором Долгоруковой и откладывали дела целителей, служивших при лечебных усадьбах и знавших, что там творится, но никому об этом не рассказавших.