Император Пограничья 33 (СИ), стр. 37

Собрались они из-за Перми. Всю зиму копивший наёмников князь Абамелек-Лазарев целил в Ижевск, а дороги в Прикамье вот-вот должны были просохнуть, и удара ждали со дня на день. На этом городе пермяк мог не остановиться и двинуться на юг, к Ромашкинскому месторождению. Там Платонов теперь владел долей в заводе Новой Письмянки, а Урусов с Усмановым, его компаньоны, ходили у него в должниках. Тогда русскому придётся вмешаться. Ставить же против него имело смысл, только зная, с чем он выйдет в поле. Длинноруким Габсбурга звали недаром: в чужие войны он вмешивался охотно, не покидая Шарлоттенбурга, и очередная свара в Сибири подходила ему как нельзя лучше. Прозвище Альбрехт одобрял. Длинные руки хороши тем, что, когда по ним бьют, до головы обычно не достают.

Почти всё, чем Платонов воюет, герцоги уже видели под Астраханью глазами фон Редерна: его магию, гусеничные машины и установки площадного огня. Детройтская техника, по расчёту берлинца, стояла теперь в ангарах без запчастей, потому что после октябрьского визита Хранительница с поставками не спешила. Клин в их отношениях держался, и в этом Альбрехт не сомневался. Зато что именно растёт в Гавриловом Посаде, не знали ни в Берлине, ни в Париже.

Неведения герцог не терпел ни в чём, а в том, что касалось Платонова, тем более. В Великом Новгороде, посреди заседания глав Бастионов, этот мальчишка притянул его к полу его же пуговицами, заставив правителя Берлина поклониться ему при всех. Вслух об этом в Шарлоттенбурге не говорили, а сам герцог с яростью в сердце помнил ту минуту до мелочей.

— Начну с железнодорожной ветки, — Габсбург придвинул к себе свою папку. — Мой человек угостил в трактире под Суздалем дорожного мастера, смотрящего за путём до самого Посада. Тот хвастал, что по нагрузке на ось его участку нет равных во всём Содружестве. Тяжёлые составы ходят по нему только в темноте. Каждую ночь, Хильдеберт.

Достав из кармана пиджака записную книжку, Меровинг сделал в ней пометку. Шпионаж, по опыту Габсбурга, на девять десятых состоял из оплаченной выпивки, и в бюджете Шарлоттенбурга эта статья давно обогнала расходы на порох.

Остальное оба знали из донесений, приходивших с осени и сведённых теперь воедино. В дальнее крыло не пускали даже собственных мастеров. Нуждавшийся в рабочих руках Гаврилов Посад нанимал людей со стороны, а вместе с ними туда проникали и агенты. Часть из них осенью пропала без следа, зато оставшиеся доносили исправно, и за зиму ни одного не тронули. Альбрехт считал это лучшим доказательством того, что их не раскрыли. Вдобавок Платонов, открыто объявив на всё Содружество глубинную разведку недр, разослал по своим землям партии геомантов.

Отдельно Габсбург думал о том, на какие средства всё это строится. Фон Редерн написал в Шарлоттенбург прямо: Платонов развалил коалицию, оставив Вадбольского без денег. Всё лежавшее у астраханца на счетах ушло накануне выплаты хану куда-то налево, и сумму герцоги знали точно, сами дав изрядную её долю. Краденое в государственную книгу не впишешь, не признавшись в воровстве. Значит, у мальчишки водились большие средства, которых в его отчётности не значится, и при этой мысли челюсть у Альбрехта сама выдвинулась вперёд.

— Мои люди среди поставщиков пишут, что расплачиваются с ними не со счетов Казённого приказа, а с частных, и щедро, не торгуясь, — щёлкнув замком своей папки, Меровинг положил поверх берлинских бумаг исписанный лист.

Пятый признак лёг к четырём остальным: стройку в Посаде оплачивали из тех самых средств.

Сложившуюся ещё осенью версию разделяли и берлинские, и парижские агенты: там льют осадную пушку тяжелее всех, какие знал свет, чтобы по рельсам довезти её до чужого барьера. Тогда Габсбург счёл её сказкой для газетчиков, а теперь оценивал накопившиеся за зиму подробности как оружейник. Берлин веками ковал броню и каркасы для тяжёлой техники всей Пруссии, и о весе герцог судил не хуже собственных инженеров. Путь под небывалую нагрузку кладут ради того, что иначе не довезти. Таких грузов на его заводах было два: ствол и лафет. Закрытое крыло больше всего походило на литейный цех, потому что плавильню у оружейников стерегут строже всего. В версию не укладывалась лишь одна подробность, и её берлинец назвал вслух.

— Ствол с завода отправляют один раз, и потом по ветке месяцами возить нечего. Регулярных ночных составов небывалой пушкой не объяснишь.

Меровинг слушал, покачивая стакан, и не перебивал. Вторую мысль Габсбург высказал сам: она пришла бы в голову всякому, кто сопоставит объявленную разведку недр с закрытой стройкой.

— Или он роет. Раз барьер не пробить, под ним можно пройти. Нет, глупость…

Вскинувший на него глаза француз не успел ничего сказать: хозяин кабинета уже качал головой. Устройство купола он знал по собственному Бастиону: поле, перекрывающее небо над Берлином, уходит и под землю, смыкаясь снизу чуть ниже технических ярусов. Подкоп упрётся в ту же преграду, что и снаряд.

— Не роет, — закончил Габсбург. — Нефть он ищет, потому что своей у него ещё недавно не было. Перестраховывается.

Он снова перебрал в уме признаки, примеряя их к обеим версиям. Люди со стороны и деньги мимо казны подходили к любой.

— Не сходится, Хильдеберт, — признал он. — Ни одна не годится целиком.

Вслух такое Альбрехт произносил раз в несколько лет. Меровинг это знал и с ответом не торопился.

— Что бы он там ни отливал, Альбрехт, Бастионы штурмом не берут, — француз отставил стакан. — Я говорил вам это ещё в Вене.

Кивнув, Габсбург по привычке потянулся было к бокалу, однако передумал и налил себе минеральной воды гостя: к ней, по крайней мере, пока не приложил руку ни один из них. Пальцы свободной руки тем временем сами нашли верхнюю пуговицу мундира, проверили, на месте ли она, и отдёрнулись, как от огня.

Евдоким Соколов, командир Валькирий, пришёл к дочери после полудня. Гравий на дорожке, прогретый по-летнему жарким майским солнцем, хрустел под сапогами так громко, что бывший десятник невольно ступал мягче.

На могиле Марины уже лежали цветы, белые и жёлтые тюльпаны, ещё не успевшие поникнуть. Привезли их утром из резиденции, и Евдоким знал это, даже не спрашивая. На стеле, поставленной в память павших за Угрюм, высекли и имя дочери, а в день рождения каждого из них по распоряжению Великого князя на могилу отправляли цветы. Выходило, что Марину помнил не только лишь её отец. Свой букет, купленный у ворот, он положил рядом и поправил стебли, чтобы не примять чужие.

Потом он сел на скамью у ограды, снял фуражку и долго молчал. Морщины на обветренном лице легли у него за эти годы глубже, только спину он так и не согнул. Потеряв жену ещё до гибели дочери, в такие дни он вспоминал обеих.

Марина служила в княжеской гвардии медиком. В войну с Владимиром, в ночной схватке с усиленными бойцами Гильдии Целителей, её саму ранили, однако первым делом она закупорила Раисе Лихачёвой пробитую артерию на шее, а собой заняться не успела и живой до лазарета не добралась.

— Ну, здравствуй, дочка, — сказал он наконец. — С днём рождения тебя.

Над головой шелестела молодая берёза. Евдоким помял фуражку в руках.

— Девчонок у меня теперь столько, что ты бы не поверила. Стены держим мы, и ночные посты тоже. Мужики в дружине ворчат, что скоро весь Угрюм окажется под Валькириями, а им останется картошку чистить, — он хмыкнул в усы. — На твоё место в гвардию взяли парня из нового пополнения. Толковый, руки быстрые. Тебе бы понравился, хотя ты бы всё равно нашла, к чему придраться.

Он помолчал, глядя на тюльпаны.

— А утром мне сама Раиса позвонила. Куда едет, не сказала, у неё теперь всё секретное. Только и обмолвилась, что помнит про тебя.

Этот звонок грел Евдокима с самого утра. Раиса жила, потому что в ту ночь Марина думала о ней, а не о себе. Этой жертвы Лихачёва не забыла, да и забыть бы не смогла.

За спиной послышались шаги, и Евдоким обернулся. По дорожке с узелком в руке шёл Борис, командир угрюмской дружины. Поймав взгляд Евдокима, тот ещё издали махнул: сиди, мол. За те годы, что они знали друг друга, бывший охотник ещё больше раздался в плечах, а борода у него стала окладистой, как у боярина. Да и одевался он теперь не как простой охотник, а как заправский аристократ, в добротном пиджаке с рубашкой и при часах на цепочке: жена вошла во вкус и взялась приодевать мужа, «чтоб не стыдно было перед соседями».