Император Пограничья 33 (СИ), стр. 36

— Нанимал их не Каганат и не кто-то из вас, — сказал я ханам. — У вас обоих есть общий враг, и сегодня вечером он остался ни с чем.

Джахангир всё ещё не сводил глаз с перстня.

— Выходит, теперь я твой должник.

— Принимаю твой долг, — ответил я. — Однажды я приду за этим долгом.

Благодарность забывается, а долг хана из рода Джучи можно однажды взыскать. Когда дойдёт до большой войны с Бездушными, взыскивать его я собирался тысячами всадников Старшего жуза.

Велев налить новую чашу, Абулхаир отпил и сам, без работника, отнёс её гостю.

Остаток пира Гаврила пробовал каждое блюдо раньше меня и к ночи заметно подобрел. Служить дегустатором ему, похоже, нравилось больше, чем охранником.

Через два дня у родовых курганов Среднего жуза Абулхаир вернул голову покойного хана Среднего жуза Барака в его могилу. Над старыми насыпями кладбища, раскинувшегося на пологом склоне у речки, торчали шесты с выгоревшими лоскутами. Завёрнутую в белое полотно ношу хан опускал сам, стоя на коленях на краю ямы, а вокруг молча ждали рубасы и аксакалы родов. Кенжебек держался рядом, бледный, со стиснутыми зубами. Засыпать яму начал он, первым бросив в неё горсть земли, а после похорон хан при всех оставил ему отцовский очаг и назвал рубасы отцовского рода.

Смыть позор отца сын не мог, и на глазах у всех родов это сделал Абулхаир. Принять такое из чужих рук значило согласиться, что честь семьи восстановил не он. Только Джахангир, под чью защиту он перебрался, уже склонился перед ханом, и Кенжебек принял предложенное, не видя другого выхода. Толику власти же хан оставил ему не из милости: убить сына Барака здесь и сейчас значило начать с жузом кровную вражду, а живой Кенжебек удержит рода, идущие за именем его отца.

Я смотрел на могилу издали, не подходя. В строке об этом дне должны прославить хана, которому ответили предки. Встань у могилы русский князь, и песня выйдет о чужаке. Поэтому я остался у вертолёта, где Галиев уже прогревал двигатель. Всё, что мне было нужно, мы с Абулхаиром обсудили ещё ночью. Хан признал за собой новый долг и при рубасы воздал мне почести за сдержанное слово. Теперь он пошёл бы за мной в огонь и в воду, а когда настанет время Великого похода против Бездушных, на мой зов ответит вся степь.

— Ваше Высочество, — пилот высунулся из кабины, — тут какой-то жеребец третий раз подходит и смотрит на винт. По-моему, он что-то замышляет.

Айшуак, возвращаясь к коням, задержался в двух шагах от меня и коротко кивнул. А что без меня хан остался бы один против отца и сына, пока его магов, оставшихся без духов, расстреливали бы с флангов, знают сам хан, Айшуак и рубасы обоих жузов.

Весной расчётный центр Казённого приказа закрывал недоимки первого продналога, и к середине мая работа подходила к концу. Днём в длинной комнате на нижнем этаже шуршали бумагами и щёлкали ручками два десятка писарей, а к позднему вечеру в ней остался один Германн. Лампа с жестяным колпаком горела только над его столом. Вдоль стен на стеллажах теснились серые коробки из воеводств с выведенными мелом на торцах названиями земель. За окном цвела черёмуха, и от стекла тянуло холодом, всегда приходящим в Пограничье вместе с ней.

Коробки с бумагами по крестьянским дворам, числившимся беглыми, пришли сегодня, позже всех, после весенней сверки, как он и предупреждал в апреле. Ждать их велел князь. Отправлять запросы в воеводства он не позволил: Германн сам должен был найти в коробках шесть деревень с карты Крылова и посмотреть, кто их межевал. Внутри лежали выписки о недоимках с подшитыми к ним погашенными листами. Белозёров вынимал их по одной.

Недоимок за свою службу казначей перевидал тысячи. Обычно за каждой стоял неурожай, пожар или хозяин, пропивший семенное зерно, и долг переносили на будущий год. С этих дворов спрашивать было уже не с кого. В бумагах их хозяева числились беглецами, а Германн с того апрельского утра знал, где их на самом деле нашли, и весь вечер у него тяжело ныло под рёбрами.

Каждую выписку чиновники заполняли по листу на надел. В неё переносили двор, имя хозяина, меру земли и номер комиссии, выдавшей документ, чтобы при ошибке в обмере знать, кому за неё отвечать. Отыскав первую деревню с карты в верхней коробке, казначей увидел в графе межевания сто четырнадцать. Германн записал число на отдельный листок. У второй номер оказался тот же. В выписках по третьей и четвёртой деревням, лежавших в коробке другой земли, номер тоже не изменился. Дойдя до пятой и шестой, он уже знал ответ и всё равно проверил каждый знак. Все шесть межевала одна и та же комиссия.

В каждом воеводстве видели в своей коробке пару деревень, не больше, и совпавший номер ничего там не значил. Выписки трёх земель сходились только здесь, в Угрюме, принимавшем книги от казначейств всех княжеских владений. Свести их мог он один.

В конце каждого погашенного листа стояла размашистая подпись главы комиссии с хвостом, загнутым вниз. Такую закорючку граф уже видел в апреле на столе князя, на бумаге старосты Фрола. Выходило, что та же сто четырнадцатая комиссия этой весной мерила и Студенцы, и все семь пустых деревень до единой обошла одна команда.

Германн перевернул ближний лист. Под крестом хозяина поимённо значились жена и трое детей, и младшему не исполнилось года. Поверх всего листа лиловел штамп «Погашен», поставленный в воеводстве, где двор сочли беглым. Свою дочку Белозёров когда-то вписывал в родовую книгу сам, и от вида чужих детских имён под расплывшейся краской у него сдавило горло.

Перстень, как оказалось, он крутил на пальце с первой коробки. Германн отнял от него руку и выпрямился. Весь вечер он просидел, сгорбившись над столом, а теперь развернул плечи, и сутулиться больше не хотелось. Бумаги он сложил в привычном порядке: наверх итог с номером комиссии и фамилией главы, под ним выписки по шести деревням, ниже погашенные листы. Не назвав князю за всю службу ни единой цифры, которую потом пришлось бы поправлять, он и эту сверил ещё раз, с начала до конца. Белозёров давно усвоил: ошибка в расчёте похожа на мышь в амбаре. Заметил одну, значит, их там уже десяток, а не заметил ни одной, значит, плохо смотрел. Итог он убрал не в казённую папку, а в ящик к книге тайных средств. Князь вернулся из степи несколько дней назад. Утром бумаги лягут к нему на стол. Только теперь казначей погасил лампу и встал.

[1] Тамга — это родовой или фамильный знак (печать, тавро), который использовался тюркскими, монгольскими и некоторыми другими евразийскими народами.

Глава 12

В середине мая в Шарлоттенбурге зацвели каштаны, и окна малого кабинета не закрывали до темноты. Герцог Хильдеберт Меровинг приехал в Берлин сам, предупредив всего за сутки, и привёз одну кожаную папку. Герцог Альбрехт Габсбург сразу это отметил. Ради бумаг, которые можно отправить с курьером, правитель Парижа через пол-Европы не ездит, а значит, у француза тоже не нашлось ответа, и искать его им предстояло вдвоём.

Откупорив перед гостем бутылку минеральной воды, слуга налил хозяину коньяку. Для француза Альбрехт велел подать марку, какой тот у него ещё не пробовал.

— Новая, — Меровинг повернул бутылку этикеткой к свету. — Вы меня балуете, Альбрехт.

— Я вас берегу, — буркнул берлинец. — На этом заводе у меня пока никого нет.

— Тогда и я буду вас беречь, — Хильдеберт налил себе воды. — На заводе вашего коньяка у меня кое-кто есть уже давно.

Альбрехт покосился на свой бокал и отодвинул его.

Француз, в светлом льняном костюме и с неизменной мягкой улыбкой, сидел в кресле свободно, по-хозяйски, хотя являлся здесь гостем. Габсбург в мундире, застёгнутом до горла, устроился напротив, и лампа высвечивала залысины на его высоком лбу. В окне, выходившем во внутренний двор, к Большой оранжерее, виднелся садовник, подравнивавший ножницами самшитовый бордюр. На шкафу в простенке стояла клетка с механической птицей, купленной в Вене. Дверцу с тех пор открывали редко, и в кабинете стояла тишина. Птица знала одиннадцать мелодий и потому сидела в клетке: в Шарлоттенбурге так обходились со всеми, кто знал больше, чем требовалось.