Император Пограничья 33 (СИ), стр. 34

За две жизни подчинённых у меня было много, и стальные волки оказались лучшими: они не спорят, не просят жалованья и не пишут потом мемуаров о том, как всё сделали сами.

Ханы сцепились вплотную: Джахангир бил ветром, Абулхаир отвечал звериной лапой своего каркаса, и под ногами у них расходились трещины. Дождавшись под бунчуком, пока сын свяжет противника схваткой, Есим сам вступил в бой, и всё случившееся до этого оказалось разминкой. Он даже не тронул коня, а степь под ханским войском уже потекла. Старик перемалывал её в песок на десяток метров вглубь и на километры вширь: осевший луг пошёл волнами, и не успели кони вскинуть головы, как мы уже стояли посреди песчаного моря. Под людьми оно разом провалилось воронками, и всадников вместе с конями втягивало по грудь.

Следом поднялся ветер. Джахангир вскинул руку, и над полем от края до края встал буран: песок, взлетевший стеной до самых облаков, среди бела дня затмил над степью солнце. Из этой мглы вырос смерч толщиной с крепостную башню и пошёл по нашему правому крылу, отрывая коней от земли вместе с всадниками, которых задело краем. С попавших внутрь песок, летевший быстрее пули, за мгновения стёсывал плоть до костей, и скелеты рассыпались под напором ветра, не успев упасть.

Под прикрытием бури сын Есима снова бросился в атаку. Метнувшись ему навстречу, Абулхаир обрастал всё новыми каркасами, пока над полем не встал великан выше холма, с ханом в груди.

Степные правители, по моим наблюдениям, давно поняли то, до чего западные короли додумались нескоро: если хочешь, чтобы на тебя смотрели снизу вверх, проще всего вырасти.

Видеть мне не требовалось. Всякого, кто стоит на земле, на камне или на железе, я чувствую через них, словно собственную кожу, и даже в темноте я различал всё ханское войско, проваливающееся в песок, старика, застывшего в седле под бунчуком, и шаги великана, от которых вздрагивало всё вокруг. Первым делом я взялся за металл. За стремена, удила, сабли и пряжки я рывком выдёргивал наших из-под края смерча и отбрасывал подальше, пока их не затянуло внутрь, а уже подброшенных ловил за то же железо и опускал на песок. Успел я не всех: правое крыло таяло на глазах.

Потом пришла очередь зыбуна. Песок — тот же камень, только раскрошенный, а значит, моя стихия. Лежавший в двадцати метрах под степью известняк я вытолкнул наверх, под ханское войско, плитой шириной в километр, выдавливая зыбун из-под людей и коней. Тут я на себе почувствовал, почему Старшего жуза боятся. Старик перетирал камень быстрее, чем я успевал его поднимать: крошась по краям, плита оседала на ладонь за вдох, и каждую песчинку в ней приходилось силой вырывать у Архимагистра. В висках у меня стучало так, что я перестал слышать бурю.

Старик нашёл меня раньше, чем я его дожал. Поднявшись вокруг меня, песок сомкнулся ладонью размером с шатёр, и за пару вдохов она содрала бы мясо с костей. Я успел покрыться Живой бронёй: проступив из кожи, титан затянул тело целиком. Кварц завизжал по металлу, высекая искры. Сжимавшаяся ладонь раздавить меня не могла, а я понял, что, перетягивая у старика песок по горсти, этот спор не выиграю.

На такой случай у нас с ханом была заготовка: что Есим пойдёт в бой, знали ещё в ставке. Поэтому я сделал то, на что у старика не нашлось бы ответа: подмешал к его песку то, что слушается только меня. Из той же залежи, откуда поднялись гомункулы, я вытянул железо и мельчайшей пылью рассеял его по всей буре, пока каждое зерно не покрылось металлом. Тогда я подал знак, и ханские электроманты ударили разом.

От молний, бежавших по железу сквозь всю бурю, песок на километры вокруг в одно мгновение спёкся в фульгурит. Одни маги, сколько их ни собери, спекли бы лишь клочья поля, а железная пыль разнесла их разряды до последнего зерна. Спёкшийся песок перестал быть песком: Есиму он больше не подчинялся, а мне, став камнем, подчинялся по-прежнему. Хватка старика разом разжалась, и крошка фульгурита обрушилась из вихрей сухим ливнем, грохочущим, как камнепад. Я не дал ей лечь. Со всей степи я погнал её назад, к хозяину, и она, стекаясь волнами, как вода в воронку, сомкнулась вокруг Есима горой, которую я сжал в камень.

Когда стало светло, посреди поля стоял серый утёс высотой с колокольню, а из его подножия смотрел на меня живой старик с белой бородой, замурованный по грудь.

Лишившись песка, буран превратился в обычный ветер, скатывавшийся с великана, как с гуся вода. Сын Есима понял, что проигрывает, и ударил всем, что у него оставалось. Ветер свернулся в копьё толщиной с бревно и врезался великану в грудь, туда, где под каркасами сидел хан. Первый слой лопнул, второй прогнулся, а в третьем копьё увязло, не дойдя до Абулхаира на локоть. Великан даже не сбавил шага и одним ударом сбил противника с ног.

Джахангир стоял на коленях посреди круга шириной в полкилометра, выметенного вихрем до голой глины, и лапа великана, в которой поместился бы конь, прижимала его к земле. Он дважды пытался обернуться ветром и выскользнуть из хватки, но лапа эйдоломанта, окутанная духовной силой, держала и воздух, не давая противнику рассеяться.

Только теперь я рассмотрел его как следует: сухой, чернобородый, он даже сейчас держался прямо, а седина у него едва начинала пробиваться. Сил у него ещё хватало, однако распорядиться ими он уже не мог. Добить его хан мог одним движением, и не стал: так мы условились заранее. Убитый Джахангир стал бы для своих знаменем, а кровь Джучида, пролитая на поле, обязала бы его родичей мстить, пока жив хоть один из них. Привести Старший жуз под руку Абулхаира мог только живой хан, и только своим приказом. Именно поэтому его следовало подчинить, чтобы избежать многолетнего кровопролития.

И тут ошиблись на нашей стороне. Седой ханский маг с опалённой бородой ударил огнём в левое крыло, по стрелкам Джахангира, стоявшим теперь с пустыми руками. Сгори эти люди, и всё, что мы выиграли за утро, пошло бы прахом.

Вздыбив землю перед левым крылом, я разбил огонь о насыпь в трёх шагах от первого ряда. Старший жуз мстил бы за сожжённых безоружных годами, и ни один рубасы не позволил бы своему хану склониться перед Абулхаиром. Хан, не оборачиваясь, бросил через плечо одно слово по-казахски. Седой маг опустил руки.

Я никого из вооружённых щадить не собирался. Ханские всадники, на глазах у которых смерч только что ободрал до костей их товарищей, ворвались в строй Старшего жуза с обоих флангов и рубили без пощады, а я вырывал у врагов сабли из рук и швырял обратно остриём вперёд. За считаные минуты фланги Джахангира смешались, и задние ряды начали заворачивать коней. От резерва осталась четверть, руки дрожали, и оружейник во мне тихо страдал: среди смятых винтовок попадались очень приличные.

Тогда я сдавил камень вокруг Есима, и старик захрипел. Убивать его я не собирался, только Джахангиру знать об этом было незачем.

— Сын Есима, жизнь твоего отца в моей руке. — Я не повысил голоса, но магия разнесла его над всем полем боя, а в слова я вложил Императорскую волю. — Отзови своих людей, и он увидит закат.

Джахангир долго смотрел на отца, вросшего в камень. Потом он уронил руку, поднимавшую ветер, и бунчук на холме за его спиной медленно наклонился к земле.

Строй Старшего жуза опустил оружие. Первым отвёл клинок в сторону старый рубасы на рыжем жеребце, стоявший у самого холма, а за ним и все остальные шеренги. Стену аруахов они так и не прошли, а оба их архимагистра проиграли. Сопротивление потеряло смысл, и это понимал каждый из них. Над полем повисла такая тишина, что снова донеслось пение жаворонков.

Рода Среднего жуза, переждавшие бой на склонах, теперь видели, за кем осталось поле, а значит, и кому им подчиниться. Старик на белой кобыле первым спустился шагом к ханской сотне, ведя за собой своих людей, а за ним потянулись и другие.

Только тогда великан над полем растаял, а хан, оставив Джахангира и опустив правую руку, впервые за бой посмотрел на меня.