Император Пограничья 33 (СИ), стр. 31

Что даст вступление чужих лекарей, князь сообразил раньше, чем гость договорил. В Лиге им предстоит сдавать экзамен по заданиям, составленным в землях Платонова, и лечить по его стандарту. Значит, каждая чужая больница, работающая по нему, начнёт зависеть от Угрюма: от проверки, от поставок, от людей, выученных у сюзерена. Чем больше княжеств перейдёт на этот стандарт, тем дальше за границами станут считаться с Платоновым, причём не из страха, а потому, что без него хуже лечат. Монополия, отметил про себя Оболенский, только устроенная иначе, чем у Гильдии.

Ответил он не сразу. Аудиторы и тревоги казначея были здесь ни при чём, и князь это знал. Сколько он себя помнил, государственные дела занимали его несравнимо сильнее, чем больные, и лечить ему удавалось урывками: свою ношу он видел в правлении. Так его воспитал отец. Мальчишкой Матвей мечтал о лекарском ремесле, но старый князь накрепко вбил сыну в голову, что мудрый правитель спасает больше людей, чем любой целитель. Восемь лет назад он так и не вылечил Свена Эрикссона, самый тяжёлый свой случай: осколок в позвонке принца нашли и вынули без него.

Пока он сидел на троне, другие ушли в любимом им ремесле далеко вперёд. Только сейчас Оболенский начинал понимать, как устроено княжество сюзерена. В землях Платонова князь был лишь средним звеном управления: многое из того, что прежде он решал сам, теперь вели Приказы Угрюма, и свободного времени у него с каждым месяцем прибавлялось. Лига возвращала его туда, где он всегда хотел быть: к больным и к тем случаям, которые раздражают своей загадочностью. Впервые за много лет он мог позволить себе стать скорее целителем, чем правителем, и мальчишеская мечта, которую отец когда-то запретил сыну, наконец сбывалась.

— Я согласен, — сказал Оболенский.

По старой привычке он прижал два пальца к запястью. Сердце билось чаще, чем во время поединка.

[1] Madonna santa (итал.) — «Пресвятая Мадонна», восклицание изумления или ужаса.

[2] Porca miseria (итал.) — восклицание досады, примерно «чёрт побери».

Глава 10

Пробыв в Сергиевом Посаде два дня, Прохор улетел оттуда прямо в степь, а наутро Ярослава принимала в малой гостиной жён и дочерей новых вассалов. Каждая семья, недавно присягнувшая Великому князю, хотела, чтобы он её заметил. Прийти с этим к нему самому не решался никто, поэтому к его супруге отправляли своих женщин, и чай у Великой княгини превращался в своего рода смотрины. Каждая гостья помнила, кто её прислал, и поглядывала на соседок поверх чашки, прикидывая, кого из них Ярослава выделит особо.

Ближе всех к хозяйке сидела княгиня Ольга Дмитриевна Оболенская из Сергиева Посада. Рядом с ней расположились княгиня Антонина Павловна Коврова и девятнадцатилетняя княжна Александра Дулова, дочь правителя Иваново-Вознесенска. Напротив устроились самарская княжна Диана Аничкова, внучка тамошнего князя, и боярыня Бекетова из Астрахани, жена геоманта, прошлым летом попавшего к Прохору в плен. Шестой гостьей была графиня Виктория Горчакова. Среди шелков и кружев она одна сидела в тёмном брючном костюме без единого украшения. Короткая стрижка подчёркивала волевой подбородок и высокие скулы, серые глаза смотрели прямо, а чашку графиня держала на отлёте, явно не доверяя тонкому фарфору. На приём её прислал отец, и Ярослава решила, что подобный, не самый женственный наряд — её способ ответить на это неудобство.

Такие чаепития Ярослава выносила хуже весенней распутицы. На размокшей дороге хотя бы ясно, куда идёшь и сколько осталось, а здесь второй час говорили о погоде, о вологодском кружеве и о том, у чьей кухарки лучше выходят солёные грузди. Коврова успела дважды упомянуть, что их город граничит с Владимиром и, стало быть, ближе всех к Великому князю.

Из всех наук провинциальная знать в совершенстве освоила географию, да и то один её раздел: расстояние до трона.

Бекетова рассказала про кольцевые стены без единого шва, которые во всей Астрахани умеет поднимать только род её мужа, а Аничкова молча оценивала фарфор на столе, и сумма у неё, похоже, уже сошлась.

Платье с высоким воротом, выбранное камеристкой, сидело безупречно и раздражало Ярославу с самого утра. Пальцы сами искали на поясе рукоять «Бури», которой там не было, и Ярослава взялась за чашку.

Под платьем скрывалась кольчуга, подаренная мужем: Ярослава обещала носить её не снимая. Давно привыкнув к мелким звеньям, она думала не о них, а о том, где сейчас Прохор. Вести из степи не приходили. Бой со Старшим жузом мог уже начаться, а звонить, пока дело не кончится, муж не обещал. Не сомневаясь, что он вернётся с любого сражения, Ярослава всё равно считала часы. Магофон, лежавший экраном вниз у её блюдца, она за первый час чаепития перевернула дважды. Сама она пошла бы в степь рядом с ним, только Михаилу шёл третий год, а Угрюму требовалась хозяйка, которая держит в узде вассалов.

Наклонившись к Бекетовой, Коврова заговорила вполголоса. Сидя по другую сторону стола, Ярослава тем не менее слышала всё до слова: за время походов ухо привыкает к шёпоту часовых.

— Двадцать три года, — шептала Коврова, — и ни одного жениха, о котором можно сказать вслух.

— Я в её возрасте второго малыша носила, — отозвалась Бекетова. — А эта ходит в мундире среди мужиков.

— Говорят, уже два года. У Стрельцов Великого князя, по деревням, вместе с простолюдинами. Ночует где придётся.

Коршунов не собрал бы о чужой дочери столько сведений и за неделю, подумала Ярослава. Впервые услышав, что графиня Горчакова служит у её мужа по-настоящему, она от удивления поставила чашку мимо блюдца.

— Виктория Константиновна, — окликнула она через стол, и на дальнем его конце шёпот оборвался. — Вы служите в Стрельцах?

— Два года, Ваше Высочество. Лейтенант, командую взводом на кромке под Муромом.

— Под Муромом, — повторила Ярослава. — Горчаковы ведь из Сергиева Посада.

— Потому и под Муромом. Я сама попросила место подальше от дома. В Посаде отец — человек с весом, и любой командир берёг бы меня, чтобы угодить сперва Оболенским, а теперь и вашему мужу. На кромке у Мурома про Горчаковых никто не слышал.

— Граф за вас не хлопотал?

— Предлагал. Я отказалась, — Виктория пожала плечами. — Послаблений тоже не просила. В Пограничье их не дают никому, а клянчить то, чего не дадут, глупо.

Граф Горчаков давно вкладывался в начинания Прохора, и одного его письма хватило бы, чтобы дочь сидела при штабе, а не мокла в патрулях. Виктория не попросила даже этого: тёплое место ей было не нужно. Это удивило Ярославу ещё сильнее, чем подслушанная сплетня.

В графине Ярослава узнала себя: в Твери она так же когда-то служила Стрельцом, ни разу не прикрывшись фамилией. Над ней тогда тоже посмеивались в чужих гостиных, только в казарме об этом некогда было думать.

Виктория повернулась к дамам. Шёпот Ковровой, как выяснилось, долетал не только до хозяйки.

— За моё доброе имя можете больше не тревожиться, — светским тоном сообщила графиня. — Из Стрельцов я ухожу и собираю собственную ратную компанию.

Княжна Дулова побледнела, Коврова тоже.

— Наёмничество — ремесло не для знатной дамы, — поджала губы княжна Аничкова.

— А что скажет ваш батюшка⁈ — ахнула Дулова.

Этот вопрос Ярослава помнила наизусть: девицам в Содружестве задают его, пока жив отец, а когда он умрёт, спрашивают, как отнёсся бы к этому покойный.

— Много чего, — невозмутимо ответила Виктория. — Поэтому я и объявляю это сначала здесь: хочу потренироваться.

Сказав это без тени улыбки, Виктория чинно отпила чаю, и только в серых глазах на миг блеснула насмешка, хотя дамы приняли её слова за чистую монету.

Одна княгиня Оболенская не знала, куда деть себя. Из всех гостий только она вспомнила, что хозяйка дома пять лет водила ратную компанию и юридически всё ещё оставалась её главой.