Император Пограничья 33 (СИ), стр. 3
— В послушники Орден берёт только одарённых.
Тёмку проверили тем же ритуалом, и в составленный тогда список он не попал. Он решил, что вышла ошибка: у него ведь был Талант, а это казалось ему почти даром. С этой надеждой он и прожил до сегодняшнего дня, никому о ней не говоря. Теперь рыцарь объявил условие приёма перед всем строем, и надеяться стало не на что. Запомнив эту фразу так же, как все прочие, Тёмка знал, что не избавится от неё до конца жизни. Он стоял смирно и смотрел на сукно стола, на чернильное пятно у самого края. Рыцарь снова замолчал, и на плацу стало так тихо, что слышно было, как за забором проехала телега.
Потом разрешили спрашивать. Сперва никто не решался, затем осмелели самые бойкие. Спрашивали про жалованье, про форму, про то, дают ли Стрельцам отпуск и правда ли, что армейским выдают сапоги на вырост. Капитан отвечал охотно, майор коротко и точно, а рыцарь молчал, пока спрашивали не его. Про жалованье Стрелец сказал, что оно хорошее, только тратить его на реке негде, и строй впервые за утро засмеялся вслух. На вопрос о сапогах майор ответил, не моргнув глазом:
— Правда. Некоторые до сих пор растут.
— А если я экзамен только с третьего раза сдам? — окликнул Уланова кто-то из старших.
— Тогда возьмём с третьего, — Уланов даже не улыбнулся. — Генштабу упрямые нужны не меньше умных.
Дошла очередь и до человека в сером: какая форма у Тайного приказа?
— Никакой, — ответил он. — В этом и вся форма.
Вопрос, который жёг половину плаца, так никто и не задал, пока вперёд не шагнул Кирилл Сергеев. Худой, вихрастый, с огромными глазами, он и теперь смотрелся младше своих лет. Тёмка помнил, как при записи этот мальчишка спрашивал, будут ли здесь кормить каждый день. Сейчас Кирилл покраснел до ушей и выдавил:
— А беспризорника… возьмут?
Вопрос прозвучал глупо: в корпусе, кроме беспризорников, почти никого и не держали, если не считать сирот, так что Кирилл спросил разом за весь плац. Только смеяться никто не стал. Стрелецкий капитан открыл было рот, но рыцарь шагнул вперёд раньше. Оглядев шеренги, он задержал взгляд на Артёме.
— Орден не спрашивает, кем человек был, — выговорил он с тяжёлым акцентом, старательно складывая русские слова. — Орден спрашивает, кем он станет.
Обращался он при этом к двоим, к Кириллу и к самому Тёмке, и весь строй это видел. Зачем Мастеру понадобился кадет, которого Орден не возьмёт, Генадьев не понимал. Чувствуя, как пылают щёки, он уставился прямо перед собой, на медную пуговицу капитанского мундира. Краем глаза он заметил Касьяна Петровича: директор стоял, опустив голову, и разглядывал землю у себя под ногами.
Под конец к столу позвали выпускной курс. Старшие подходили по одному и сами называли ведомство, а чиновник Учебного приказа вписывал фамилии в отдельный список. Запись выходила предварительной: окончательно курс распределят только после выпускных экзаменов, а сегодня каждый лишь давал понять, куда его тянет, и решения от него никто не ждал. Касьян Петрович стоял рядом и молчал: ни одного выпускника он не подтолкнул и ни одного совета не дал. Это правило князь назвал главным: «Выбор делает сам ученик. Ни директор, ни ведомство, ни я». Младшим записываться не полагалось, и к обеду гости уехали, все разом, как и приехали.
Вечером в казарме до самого отбоя щедро делили будущее, как делят всё, чего ещё нет: всем досталось по полку, по катеру и по медали, и никто не остался в обиде.
— Я в Стрельцы, — объявили с верхней койки. — Капитан сказал, у тех из них, кто на реке, уха каждый вечер.
— Дурак, что ли⁈ Ты из-за ухи туда собрался?
— А ты?
— А я в речной армейский полк, на катер!
— Ты ж плавать не умеешь!
— Научат.
— А я в Тайный приказ.
— Тебя-то? Ты ж до обеда всё разболтаешь.
— А я в гвардию. Там форма лучше.
Над этим доводом посмеялись, хотя половина взрослых выбирала службу точно так же, только признавалась в этом реже.
— А видали, как Мастер на Генадьева смотрел? — хихикнул кто-то у окна. — Его уже, считай, взяли.
— Ага, в обоз. Ящики сторожить.
— Отстаньте от него, — бросил Гришка Кадетский, и смешки стихли.
Рябой и широкоплечий Гришка, когда-то дравшийся с Тёмкой в этой же казарме, а теперь ставший его лучшим товарищем, сидел на табурете и чинил ремень. Пятнадцать ему исполнилось давно, и выбирал он всерьёз.
— В армию пойду, — Гришка так и не поднял головы от ремня. — Майор дело говорил: границу кто-то держать должен. Заодно хоть мир посмотрю, а то, кроме Владимира да участка, ничего не видал.
— Тёмка, а ты куда?
Генадьев промолчал и отвернулся к стене.
Лёжа после отбоя с открытыми глазами, он снова слышал голос рыцаря из Ордена с тем же акцентом. Обе его фразы, про одарённых и про то, кем человек станет, лежали у Тёмки в памяти рядом, и вторая первую не отменяла. Кем он станет, если не рыцарем, Тёмка не знал. Потом он начал считать. До пятнадцати лет оставалось триста десять дней. Число он знал точно, без всякого календаря: с его Талантом он не мог сбиться со счёта. Считать ему приходилось и раньше. На улице, под Сердцеедом, он считал, сколько продержится до весны, если перестанут подавать мелочь. В том декабрьском кузове он считал, сколько ещё вытерпит. Теперь он считал, сколько осталось до дня, когда выбирать будет он сам, и впервые в жизни считать было не страшно.
В малом кабинете восстановленной резиденции Хранительницы горел камин, хотя октябрь в Ваавийатаноонге выдался тёплым. Огонь Мари-Луиз велела развести нарочно: глядя в пламя, легче выдерживать паузу.
Отказать главам двух Бастионов во встрече она не могла. Повода не нашлось, а отказ без причины Париж вынес бы на ближайший Совет Бастионов, подав его как знак, что Детройту есть что прятать. Встреча обходилась дешевле. Только принимала она их не в зале Совета Двух Огней, а здесь, где за столом помещалось четверо. О том, что прозвучит в этих стенах, её Совет узнает, только если она сама ему расскажет.
Насторожило Хранительницу то, как они приехали. Берлин и Париж могли обойтись послами, а явились сами правители, и вместе, хотя франко-германская вражда началась ещё до их рождения. Значит, они хотели показать ей, что за их словами стоит сила сразу двух Бастионов.
У дверей кабинета стояли двое гвардейцев гарнизона, и у каждого на поясе висел клинок из Сумеречной стали, закупаемой Детройтом у Платонова. Войдя, герцог Габсбург первым делом посмотрел не на хозяйку, а на эти клинки. Берлин жил оружием, и металл Альбрехт узнавал с первого взгляда.
— Щедрый у вас партнёр, Хранительница, — заметил он, опускаясь в кресло. — В Берлине торгуются с Лихтенштейном за каждый грамм такой стали, а у вас ею вооружают караул у двери.
— Хорошим бойцам хорошая сталь, — ответила Мари-Луиз. — На охране Детройт не экономит.
Берлинец принял бокал коньяка, не глядя на графин. Герцог Меровинг от коньяка отказался с извиняющейся улыбкой и попросил минеральной воды, а наполнить стакан позволил, только дождавшись, пока принесённую слугой бутылку откупорят у него на глазах.
— Хильдеберт, если вас захотят отравить, отравят бутылку ещё на заводе, — не удержался от шпильки Габсбург.
— Поэтому я всегда и пью разные марки, — невозмутимо отозвался Меровинг.
Мари-Луиз не удивилась. Маркиз де Понтиак по приказу Парижа готовил её убийство к прошлой осени, и француз знал, что ей это известно. Оттого он и осторожничал: допускал, что она может ответить Парижу той же монетой. Она это видела, он видел, что она видит, и оба делали вид, что не знают мыслей друг друга.
За стеной, в соседней комнате, сидела Накомис Бижики. По протоколу менталистка проверяла каждого иностранного гостя, и герцоги исключением не стали.
На любезности Габсбург размениваться не стал. Выложив на стол папку с загнутыми углами, он прижал её ладонью.
— Донесение барона фон Редерна. Под Астраханью Платонов вывел двенадцать неких прелюбопытнейших гусеничных машин. Огнестрельное оружие их не берёт, маг ниже Мастера тоже. А вместе с ними засветились установки площадного огня, которые положили сотни степняков. Мои инженеры идентифицировали вашу технику, не дочитав страницу, — он постучал пальцем по папке. — Сказали, кроме Детройта это больше сделать нигде не могли. Двенадцать детройтских машин против моих Псов, Хранительница, — с намёком повторил он.