Император Пограничья 33 (СИ), стр. 2

Первый в истории День жизненных путей проводили сегодня разом во всех девяти землях Великого князя. Устраивал его Учебный приказ, и ещё на прошлой неделе из Угрюма пришёл распорядок: кто приедет и сколько времени отводится каждому ведомству. После выступлений кадетам разрешалось спрашивать о чём угодно.

За спиной, у двухъярусных коек, шептались младшие. Не оборачиваясь, Тёмка разбирал каждое слово.

— Из-за Генадьева всё, — убеждённо сипел кто-то. — Он в кузове к рыцарям удрал, а князь потом правила написал.

— Брешешь.

— Сам брешешь. Мне писарь говорил.

Писарь напутал только в одном: правил князь не писал, а объявил их вслух, в монастырской трапезной, и Тёмка сидел там же, на краю лавки, зажав ладони между коленями. По этим правилам сегодняшний день и устроили.

Героем Тёмка себя от этих разговоров не чувствовал. Когда при нём вспоминали тот декабрь, перед глазами вставал не Великий князь и не рыцари, а иней на ящиках в кузове грузовика, густой, как мох, и собственные пальцы на ногах, которые сперва ломило, а потом перестало.

На плацу роты строил Сергей Игнатьевич, глава строевой части. Пустой рукав его мундира был заколот булавкой, а голос без всякого усилия долетал до забора.

— Третья рота, носки на линию! Кадет Сергеев, подбородок выше, ты не в столовой над миской! Кадет Мухин, а ты опусти, ворон потом пересчитаешь!

Машины гостей въехали в ворота одной колонной, ровно в десять, минута в минуту по распорядку. Посреди плаца для них поставили стол под зелёным сукном, и за ним уже сидел чиновник Учебного приказа с толстой тетрадью, заведённой для записи всех вопросов и ответов.

Гостей встречал Касьян Петрович. Полковник Чаадаев в таких случаях стоял у края плаца, и все взгляды невольно обращались к нему. Новый директор так стоять то ли не умел, то ли не хотел: он пошёл вдоль шеренг, заглядывая кадетам в лица, и протез поскрипывал у него на каждом шаге, сухо и коротко. Всякий раз, когда офицеры называли его «вашим благородием», Касьян Петрович чуть медлил с ответом: ему, похоже, казалось, что зовут кого-то у него за спиной. Получив личное дворянство только в сентябре, отставной капитан носил его, как новые сапоги: сперва они натирают, и только потом начинаешь думать, будто в них и родился. Речь перед строем он свёл к двум наказам: слушать внимательно, спрашивать смело.

Фамилию Тёмке дал Чаадаев, записывая его в корпус. Теперь полковник правил Астраханью. Тёмка это знал, и всё равно глаза сами нашли край плаца. Место пустовало, и у мальчишки вдруг защипало в носу.

Гостей приехало семеро. Выйдя из машин, они сели за один стол и по очереди выступали перед всем строем. Никто из них не ходил между шеренгами и не отзывал кадета в сторонку, хотя присмотреть себе людей им, наверное, хотелось. Тёмка узнавал в этом то, что Великий князь говорил в трапезной. Каждую фразу оттуда он знал дословно, как всё, что слышал хоть однажды. «Поодиночке агитацию для талантливых детей в коридорах не проводим. Это запрещено», — сказал тогда князь, а немного погодя добавил: «Пускай зовут, а не сманивают».

Первым говорил Стрелецкий капитан, загорелый дочерна, с белыми морщинками у глаз. От него пахло порохом и почему-то речной тиной. Рассказывал он про службу Стрельцов: патрули на дорогах, зачистку гнёзд Бездушных и свой участок на карте, за который каждый полк отвечает головой. С весны к участкам добавились реки. Часть Водяных, уцелевших при разгроме рыбинского гнезда, ушла по дну в притоки Рыбинского моря, и, чтобы через год-другой они не заявили о себе новым гнездом, у Стрельцов завелась своя речная служба. На Волге и прочих реках Водяных пока не видели, но речные посты Стрельцы держали и там, на случай если твари объявятся. Говорил капитан просто, со смешками, и младшие слушали его, приоткрыв рты.

— Работа, ребята, не геройская, — признался он. — Днём на вёслах, вечером уха у костра. Зато в иле лежит Водяной, и кто первым зевнёт, тот и пропал.

Армейский майор оказался его противоположностью: сухой, гладко выбритый, в мундире без единой складки. Он говорил про Астрахань, перешедшую теперь под руку Великого князя, и про то, что армии придётся стеречь сотни километров новой границы и держать гарнизоны в городах, знакомых кадетам разве что по урокам географии. Напоследок он сказал, что весной баржи с топливом на Волге охраняла княжеская гвардия, а впредь эту службу понесёт речной полк, со своими катерами, лоцманами и гидромантами. Людей в него армия только начала набирать, и при этих словах старшие в строю зашевелились. Младшие вздохнули: их пока могли позвать, но не взять. Почему, Артём помнил: «В послушники, на курсы, в стажировки и в любую ведомственную службу берём детей не младше пятнадцати лет». С этого правила князь и начал.

Третьим вышел Уланов, глава Военного приказа. Касьян Петрович представил его как человека, помогавшего устраивать их корпус. Был он жилистый, лет сорока пяти, с проседью в коротко стриженных рыжих волосах, и между бровей у него держалась складка, которая не разгладилась ни разу за всё утро. Рассказывал Уланов о заведении, существовавшем пока только в планах. Великий князь велел открыть академию Генерального штаба, и подчиняться она будет Военному приказу, поэтому о ней и говорил его глава. Работать она начнёт к выпуску нынешних кадетов. Учить там будут думать за целую армию: читать карту, рассчитывать переходы и снабжение на месяцы вперёд и держать всё это в голове.

— Отец мой всю жизнь копил на магическую академию для нас с братом, да так и не скопил, — Уланов потёр переносицу. — В эту будут брать по экзамену. Кто сдаст, того и возьмут, будь он хоть купеческий сын, хоть сирота безродная.

После него вышел чиновник Разрядного приказа, сухонький, в очках. За военное ведомство своё уже сказал Уланов, а этот гость говорил за все прочие ведомства разом, Стрелецкий приказ в том числе. Государству, по его словам, нужны не одни штыки: в каждой канцелярии не хватает писарей, счетоводов, землемеров и прочих чиновников, и кадет, пишущий без ошибок и считающий в уме, там на вес золота. В задних рядах заскучали. Про писарей не поют песен, хотя именно писари решают, кому из героев песен выплатят жалованье. Судя по лицу, чиновник понимал это лучше всех на плацу.

Человек из Тайного приказа пришёл в сером штатском, и лицо у него было из тех, что забываешь, едва отвернувшись. Тёмке оно врезалось в память с первого взгляда.

Про Тайный приказ в казарме рассказывали небылицы одна диковиннее другой. Будто тамошние люди спят с открытыми глазами и читают письма, не вскрывая конвертов. Будто у каждого из них по три фамилии, а настоящую не знает даже начальство. Один второгодник божился, что сам видел, как человек оттуда вошёл в трактир купцом, а вышел батюшкой, и никто в зале подмены не заметил.

Говорил неприметный гость меньше всех.

— Нам нужны толковые люди, которые умеют слушать, запоминать и держать язык за зубами. Остальному научим.

Сказал он это всему строю и смотрел поверх голов, не задерживая взгляда ни на ком. У Тёмки всё равно вспотели ладони: про его беспрецедентную память в корпусе знал каждый.

Наставник-маг из Владимира обращался не ко всем. В строю стояли сотни одарённых, найденных зимой ритуалом самого Великого князя: дар, у кого слабый, у кого заметный, нашёлся чуть ли не у каждого четвёртого кадета. Часть недели они уже проводили на занятиях у него в академии. Их он и звал после обучения в корпусе на полный курс. Стрелецкий капитан и армейский майор, которым маги нужнее всех, к одарённым даже не обращались, и Тёмка знал почему. «Из Академии тоже никого не берут до выпуска: сначала диплом», — так сказал князь. Остальные смотрели на одарённых без зависти: это были свои, маги из кадетов. Тёмка отвёл от них глаза первым.

Рыцарь Ордена молчал дольше всех. Он стоял чуть в стороне, высокий, седой у висков, в белом плаще поверх поддоспешника, медленно ведя взглядом вдоль строя, от головы к голове. По рядам прошелестело, что он Мастер, и шёпот тут же стих. Дождавшись своей очереди, рыцарь сказал всего несколько фраз о монастыре и о послушании. Последнюю из них Тёмка с самого утра ждал и боялся услышать.