Император Пограничья 33 (СИ), стр. 24

— В пределах этой черты сотни деревень, — я ткнул в неё пальцем, — а пропали семь. Значит, эти семь кто-то выбрал. Найдём, что у них общего, найдём и причину, по которой их выбирали.

Признаки мы перебирали по очереди. Я провёл пальцем по синим жилам рек: одни деревни выходили к реке или ручью, а от половины до любой воды было километров по десять. Дороги тоже не совпадали: деревни стояли на трёх разных трактах, а к одной и проезда толком не было, в распутицу туда не доберёшься. Синеус, не поднимаясь, сказал, что гнёзда в округе есть у трёх деревень из семи, а возле остальных тварей годами не видели. Коршунов добавил, что люди Крылова подняли книги во всех семи приходах: священники разные, церковное начальство над ними тоже. Про хозяев он сказал мне ещё на перроне: прежде у каждой деревни был собственный помещик.

Ни один озвученный признак не объединял даже половины.

— Есть и другое, Прохор Игнатич, — Коршунов потёр пальцем уголок папки. — Журналы профилактик «Меридиана» за прошлый год и нынешнюю весну. Писать им официально я не стал: такая бумага первым делом попадёт к тому умельцу, что рисует им заявки на нашем бланке. У меня в трёх конторах есть свои люди, тихие, из тех, кому никто не удивляется, когда они допоздна сидят над журналами. Они и подняли.

— И?

— Перед каждой пропажей менгир той округи стоял на профилактике. Каждый раз по заявке из нашей канцелярии, — он выложил на карту узкий листок с семью датами. — Теперь у нас есть не месяцы, а ночи. По одной на каждую деревню, и каждую из них деревня просидела без связи.

Глядя на семь строчек, я чувствовал, как сводит челюсть. Связь отключали нарочно: деревню сперва лишали возможности позвать на помощь и только потом забирали.

— И ещё одно, — продолжил Родион. — Мой человек в ярославской конторе вынес подлинник заявки по Студенцам. На одну ночь: к открытию бумага должна была лежать в папке. Курьер довёз её сюда к полуночи, Хоакин сидел с ней до трёх, а в шесть она уже ехала обратно. Что он вычитал, скажет сам.

Хоакин, всё это время тасовавший на краю стола карты, сгрёб их одной рукой.

— Жаль, не дали доиграть, — Синеус подбросил монету и поймал. — Рядом со мной он впервые в жизни играл честно.

— Ваше Высочество. Боюсь, порадовать мне вас нечем, — протянул Вела.

— Говори как есть.

— Пусто, — психометрист пожал плечами, и вся его обычная мишура слетела вместе с этим движением. — Бумагу писали ровно, без нажима. Сложили, запечатали, отдали с прочей почтой. Ни страха, ни спешки. Вещь хранит только то, что при ней сильно чувствовали, а при этой не чувствовали ничего. Её отправили как обычную служебную бумагу.

— Значит, для автора это привычная работа.

— Обычно мне везёт на бумаги с истерикой, Ваше Высочество, — Хоакин невесело усмехнулся, показав щербинку. — С этой я просидел долго, а толку, как от чистого листа.

Перед глазами стояла чиновничья рука: поставив печать на бланк, она клала его в стопку казённой почты и тянулась за следующей бумагой. Всё, что я думал о хозяине этой руки, я оставил при себе: при подчинённых такие слова вслух не произносят.

Над картой я замер надолго. В Студенцах всё закончилось так же, как в Глухарях: ужин брошен недоеденным, собаки мертвы у околицы, мордами к лесу. В северной серии, о которой Коршунов докладывал мне ещё до Глухарей, в деревню сперва наведывался чужак, неприметный бледный господин в дорогом пальто, подолгу сидевший с вдовами и бобылями. Потом по одному пропадали одинокие, а в Глухарях вдобавок нашлась камера, которую ячейка годами готовила под избой. В Студенцах не нашлось ничего из этого. Соседи везде пожимали плечами: всё было как всегда. Выходило, что работу господина в пальто теперь делает кто-то другой, и его никто не замечает. Человека, пришедшего по делу и по праву, в деревне не запоминают. А таковых в каждой деревне хватало: комиссия, священник, коробейник, скупщик Реликтов, Стрельцы.

Догадка задевала слишком многих, в том числе людей брата, и вслух я её пока не произнёс.

— Обе зимы, после Глухарей и нынешняя, прошли тихо, — сказал я вместо этого. — А ведь по санному пути ездить легче, чем по распутице. Значит, тот, кто это делает, ездит не когда удобно, а когда идёт его дело, которое зимой стоит.

Германн впервые за утро поднял голову и коснулся перстня на безымянном пальце. Коршунов помолчал, глядя куда-то мимо Синеуса, потом заговорил тоном рапорта о потерях:

— Прохор Игнатич, есть одна мыслишка. Барону она придётся не по вкусу. Из всех, кто приходит в деревни, ночь без связи заранее знают только Стрельцы: о профилактике «Меридиан» сам предупреждает посты. Патрули заходят в каждый двор и пересчитывают людей по головам. Лычков был в Студенцах за несколько дней до пропажи.

Монета в пальцах брата остановилась.

— А культ вербует исподволь, тёплым словом и обещанием свидеться с умершими, — продолжил Коршунов. — Ребята на кромке то и дело хоронят товарищей. Если кого-то из них подцепили, он мог прийти в деревню в ночь профилактики, и никто бы не удивился.

— Мои люди, Родион, держат кромку, пока твои пьют чай по деревням, — негромко, но зло сказал Синеус.

— Мои люди тоже много чего держат, барон, — Коршунов не отвёл взгляда. — Я не говорю, что это Стрелец. Я говорю, что ночь профилактики они знали раньше всех.

— Князь тебе только что про зимы объяснил, — брат кивнул на меня. — Патрули зимой не стоят ни дня. Будь это мой человек, деревни пропадали бы и в январе.

— По снегу к деревне и от неё следы остаются, барон, — возразил Коршунов. — А осторожный человек зиму переждёт.

Оба посмотрели на меня. От своего наблюдения про зимы я отказываться не собирался, но и отбросить версию Коршунова не мог. Если она верна, предатель с оружием ходит из деревни в деревню, пересчитывая тех, кого потом заберёт.

— Открытая проверка его спугнёт, — я повернулся к брату. — Стефан, журналы патрулей поднимешь сам. База за базой, под видом проверки качества несения службы. Все группы, бывавшие в этих семи деревнях. Если у них есть общий человек, он найдётся в журналах.

— Сам и подниму, — Синеус сунул монету в карман и достал кисет. — Сам и закопаю, если найду.

Самокрутку он свернул быстро, но прикуривать не стал и долго вертел её в пальцах.

— Осенью в сводках было, — сказал брат, ни на кого не глядя. — Я их разбирал, когда мы вернулись из Швеции. В тех местах, где пропадали деревни и где гнёзд нет и не было, ребята били Трухляков. Свежих, тлен их почти не тронул. В крестьянском одеянии. Списали на бродячих: мало ли кого твари задрали в поле, — он чиркнул спичкой о коробок и наконец закурил. — Выходит, и те, как Тихон, были из прошлогодних деревень. А мы их положили и даже не спросили, как звали.

Он выпустил дым в приоткрытое окно, и больше мы к этому не возвращались. Всякий раз, когда разговор касался детей или людей, которых уже нельзя было спасти, брат замолкал вот так, и словами вытащить его из этого оцепенения не удавалось.

Я снова посмотрел на два листа. Из всех пришлых зимой не работала только межевая комиссия, потому что под снегом границу не проведёшь. Как и приписки, росчерки на обоих листах совпадали. Только по одной деревне судить было нельзя: комиссия, как и все прочие, приходила в каждую.

— Сравнивать надо с прошлогодними, — я положил ладонь на листы. — Германн, нужны документы тех шести деревень.

— Их в избах нет, Ваше Высочество, — казначей покачал головой. — Сочтя хозяев дворов беглецами, воеводства собрали листы, чтобы признать их недействительными. Только окончательно сделать это можно после весенней сверки, когда станет ясно, что пропавшие нигде больше не объявились. Поэтому строки недоимок по таким дворам вместе с самими листами приходят в расчётный центр, то есть ко мне, последними. К середине мая, не раньше.

Запрос в Земельный приказ или в воеводские казначейства выдал бы нас не хуже письма в «Меридиан». Мы могли подождать. При каждой комиссии теперь стояла охрана с офицером, записывавшим в журнал каждую отлучку, так что тайком вернуться в деревню одному уже не удалось бы никому.