Император Пограничья 33 (СИ), стр. 21

Вчера я гадал, кто из двоих соврал, «Меридиан» или моя канцелярия. Теперь, глядя на эти два листа, я понял, что спрашивал не о том: какой бы ответ ни оказался правдой, итог выходил один. Связисты «Меридиана» сняли узел с линии по этой бумаге, потому что поверили ей, значит, её не отличить от настоящей, даже если она поддельная. Написать такую мог только тот, у кого в руках имелись бланки и печать моей канцелярии или их копии, в которых не найдёт подвоха сам регистратор, и неважно, сидит этот человек в Угрюме или в Новосибирске. Отсюда следовало, что враг сам пишет по казённым каналам, прикрываясь моим именем, и по его бумагам действуют так же уверенно, как по моим.

Тут мне вспомнился вчерашний рассказ Родиона. В канцелярию он посылал человека из Управления, будто бы сверить торговую переписку, но регистратор при нём искал в журнале именно эту заявку. Значит, там уже сутки знают, что её ищут, а к утру об этом, наверное, шептался весь этаж. Да и в «Меридиане» о ней спрашивали ещё раньше. Тот, кто её составил, где бы он ни сидел, может знать это уже сейчас: об обоих наших шагах ему могли донести. Читать то, что идёт по казённым каналам, враг, выходит, умеет так же свободно, как писать по ним, и любой мой запрос по этому делу, отправленный через Приказы или в тот же «Меридиан», может лечь на стол тому, от кого его надо прятать прежде всего. Следующий шаг, значит, нужно было сделать так, чтобы его никто не засёк.

Чья-то рука ставила законную печать под заявкой, после которой деревня замолкала навсегда, а я не знал даже, в каком городе следует искать эту руку. Край копии я смял в кулаке и, прежде чем убрать листы в конверт, разгладил его ногтем.

Раз по казённым каналам работать опасно, значит, дело о культе должны вести люди, которые не пишут отчётов в Приказы. Таких у меня было четверо. Первым шёл брат: Стрельцы Синеуса и так объезжали деревни в тех краях, где пропадали люди, и отчитывались ему, минуя Приказы.

Коршунов держал своих людей в ежовых рукавицах и докладывал только мне, а отбирали их строже, чем в любой другой службе: каждого прежде допрашивал Крылов, чей Талант не пропускал ни одной лжи, и только потом магическую клятву у новичка принимал я сам. Утечки с этой стороны я не ждал.

Хоакин читал прошлое вещей и отчётов не писал вовсе: всё узнанное он пересказывал вслух, с глазу на глаз, и ни одной строчки об этом нигде не оставалось.

Четвёртым шёл Германн. Тайное следствие тоже стоит денег: на дорогу, на плату тем, кто станет разыскивать сведения. О расходе по казённой строке узнает тот же враг, поэтому Германн оплатит всё из тайных средств, учтённых в книге, ни разу не проходившей через канцелярию: он вёл её за двумя подписями, своей и моей.

Крылова я трогать не стал. Если я вдруг закрою дело о пропавших деревнях, тот, кто читает казённые бумаги, сразу поймёт, что следствие ушло туда, где он его не видит. Поэтому Григорий Мартынович продолжит работу: его отчёты, как и раньше, пойдут в Сыскной приказ, и враг увидит в них застрявшее на месте дело. Крылов, этот человек, за всю жизнь не взявший ни копейки, будет честно искать живых и, сам того не зная, служить ширмой. Перед ним мне было неловко, и с этим предстояло смириться.

Тянуть я не мог: в мае я уйду в степь вместе с ханом, и в самые горячие недели расследование пойдёт без меня. Круг доверенных людей следовало собрать сейчас, пока я здесь, и так, чтобы дальше он работал сам.

В Угрюм мы вернулись глубокой ночью. Галиев ещё щёлкал тумблерами в кабине, а я уже стоял на площадке с магофоном у уха. Родион ответил после первого гудка.

— Послезавтра с утра у меня в кабинете, — сказал я.

— Так точно.

Разговор шёл через менгиры «Меридиана», и чем меньше слов в нём прозвучало, тем меньше их мог кто-нибудь записать. Встречу я всё же отложил на день, и нарочно: завтрашние приёмы канцелярия расписала мне ещё на прошлой неделе, и если их вдруг отменить, это увидит тот же человек, что читает казённые бумаги.

Кабинет воеводы Гаврилова Посада занимал половину второго этажа в приземистом каменном доме, служившем Веремееву и штабом, и жильём. Дом достался ему вместе с воеводством Посада после гибели Молчанова, закрывшего собой князя от убийцы: командира второго батальона Стрельцов поставили на время, но замену так и не прислали, и должность за ним в конце концов закрепили. Ружья, снятые когда-то со стен ради высокой гостьи, давно висели на своих крюках, а на столе под ними лежала ночная сводка постов. Войдя без стука, как полагалось по срочному делу, сержант Тюрин остановился у стола и стал докладывать.

С тех пор как по железнодорожной ветке пошли составы, Тюрин в штатском просиживал вечера в трактире при суздальской станции. Посадил его туда сам Веремеев: осенью шестеро чужаков пытались подобраться к объекту через эту самую ветку, и теперь воевода не оставлял без присмотра ни одного места, где пили после смены рабочие с железной дороги.

Докладывал Тюрин скупо. Вчера вечером дорожный мастер Василий Гуров, чей участок шёл от Суздаля на север до самого Посада, хвастал за столом, что его путь уложен под такую нагрузку на ось, какой нет ни на одной дороге Содружества, а тяжёлые составы по нему ходят только ночью. Угощал мастера приезжий лет тридцати, городской, в дорожной куртке и при часах. Назвался он торговым человеком, но разговор вёл сам: о новой ветке заговорил первым, а потом выспросил, сколько вагонов в составах и в какие ночи они идут, и узнал, что каждую. Это место сержант повторил дважды: про свой товар приезжий не обмолвился ни словом и не спросил ни цены, ни к кому идти за вагоном. Так расспрашивает не тот, кто ищет, как отправить свой груз, а тот, кого занимает чужой. Платил приезжий не считая и ушёл раньше, чем Тюрин допил кружку. Идти следом сержант не стал: ему приказали смотреть и записывать, а за чужаком по пустой вечерней улице посёлка потянулся бы только тот, кто за ним следит. На станции приезжего больше не видели.

Записав приметы своей рукой, Веремеев сразу отправил их Коршунову с фельдъегерем: о любом постороннем любопытстве к объекту начальник разведки должен был узнавать в тот же день. Потом майор ещё с час просидел за столом, забыв про остывающий рядом чай.

Следить за режимом на объекте Веремееву поручили давно: князь тогда велел ему молчать о производстве, держать изделия только в своих арсеналах и не пускать посторонних в дальнее крыло. На объект допускали только под магической клятвой. Нарушивший её умирал, поэтому поклявшийся молчал надёжнее, чем по любому приказу, и проговориться мог только тот, кто её не давал. Список поклявшихся воевода вёл сам, в одном экземпляре. Люди Дорожного приказа на объект не входили никогда: путейцы смотрели за рельсами до ворот полигона, бригада доводила по ним состав, дальше вагоны принимали Стрельцы Веремеева, и тепловоз уходил обратно один. Поэтому клятву с железнодорожников и не брали: незачем связывать человека тайной, которой он не знает. Значит, мастер в трактире ничего не нарушил. Он рассказывал о своей рабочей рутине, а молчать о ней его никто не просил.

К полудню Веремеев был под Суздалем. Ехал он в полной форме: на ветке его знали в лицо, и переодевание только привлекло бы внимание. Да и невысокий коренастый майор с задубевшими от ветра скулами не сошёл бы ни за купца, ни за рабочего. Гурова он нашёл в километре от станции. Мастер шёл по шпалам с молотком на длинной ручке и простукивал стыки, слушая звон. Был он лет сорока пяти, сухой, с прокуренными усами и чёрными от мазута руками. При виде воеводы Гуров не испугался, а обрадовался.

— Господин воевода! — он стащил картуз. — Посмотреть приехали? Есть на что. Вот, послушайте.

Он ударил по стыку, и рельс отозвался чистым долгим звоном.

— Ни один не гуляет, — с гордостью сказал Гуров. — Я до чугунки тракты мостил, путь класть меня немец выучил, а теперь за каждую шпалу на участке сам отвечаю. Вчера вот приезжий любопытствал про наше чудо, так я ему полвечера рассказывал. Первый раз в жизни кто-то спросил, а то всё «путеец да путеец», будто мы тут лопатами машем.