Император Пограничья 33 (СИ), стр. 20

Сбор шёл впервые: войну закончили в августе, и этот караван был первым по нашему уговору. Конные обозы повезут товар к Астрахани, там его перегрузят на баржи и по Волге отправят на переработку в мои земли. Позже в Астрахани планировалось наладить собственные мануфактуры, чтобы сократить логистическое плечо.

С выручки казна жуза будет каждый год получать свою долю, поэтому доверенные люди хана проверяли каждую цифру с такой дотошностью, что Германн бы прослезился от умиления. У одной кучи двое старшин спорили о весе чурбака Пустодрева, и учётчик, не поднимая головы, велел перевесить, после чего спор кончился сам.

Абулхаир встретил меня у края загона в том же простом халате без шитья и с теми же костяными чётками в правой руке. Левую, искалеченную в теснине, он держал на поясе. Поздоровались мы сдержанно: с прошлого лета, когда под Астраханью из врагов стали союзниками, мы ни разу не виделись.

В шатре уже грели чай. На низком столике лежали баурсаки и нарезанная тонкими кольцами казы, прокопчённая ещё во время зимнего забоя, и я с удовольствием отдал ей должное: после пяти часов в вертолёте конская колбаса была лучше иного княжеского обеда. В шатре сидел и двадцатипятилетний старший наследник Айшуак, широкоплечий и молчаливый, с отцовским тяжёлым взглядом. В прошлый раз отец не подпускал его к переговорам и прятал от чужих глаз ради его же безопасности, а теперь посадил у входа: сыну пора было слышать, о чём договариваются старшие.

— Ты спросишь, почему я прислал гонца зимой, — сказал хан, когда мы выпили по первой пиале. — Ты говорил: через полгода Средний жуз перестанет шататься, и подмять его станет труднее. Я всю зиму следил за ним.

— И что увидел?

— Он только начинает успокаиваться. А Кенжебеку это власти не прибавляет.

Так звали младшего сына Барака, покойного хана Среднего жуза. Кенжебеку было девятнадцать, он носил ранг Мастера и уцелел потому, что отец, взяв в поход на запад старшего, младшего оставил в родных кочевьях. Старший пал у Иртышской переправы вместе с отцом, как я и предполагал в тот вечер за бешбармаком. Из восемнадцати тысяч воинов, стоявших там с Бараком, уйти успели только две сотни из арьергарда. По степному обычаю отцовский очаг остаётся младшему сыну, и за это место Кенжебек цеплялся как за последнее, чего ещё не лишился.

— Зимой Джахангир-хан прислал к нему послов, — продолжал собеседник. — Предложил взять его жуз под защиту Старшего. Кенжебек отказал. Мальчишка гордый. Только южные рода Среднего жуза после этого стали поглядывать на юг.

Я поставил пиалу. Джахангир делал ровно то, что я сам советовал Абулхаиру в нашем прошлом разговоре, только успел раньше нас. Выходило, что в Старшем жузе видели расклад не хуже нас, а выжидать умели даже лучше: всю осень Джахангир не шевелился, дожидаясь, пока Средний жуз похоронит мёртвых, и лишь после этого прислал послов.

— Твои слова начинают сбываться, но время ещё есть. Я потому и не стал тянуть с ответом до весны.

Он перебрал несколько костяшек на чётках.

— Средний жуз — жирный кусок. Пастбища у Иртыша и рода, которым нужен хозяин. Возьмёт его Джахангир, и у Старшего станет два жуза против моего одного. Старик, бросивший мне под ноги голову Барака, сказал, что тот хотел взять мою родню и моими же руками разделаться со Старшим жузом. Джахангиру моя родня не понадобится. С двумя жузами он придёт за третьим сам. Поэтому я заберу Средний жуз у него из-под носа, пока он не съел меня самого.

— Чем ты возьмёшь его рода? — спросил я. — Тебе Кенжебек ответит так же, как Джахангиру.

— Кенжебек держит рода отцовским именем, — Абулхаир впервые за разговор улыбнулся, коротко и без веселья. — Только отца похоронили без головы. Для них это позор, и смыть его сыну нечем. Голова у меня. Я сберёг её с того дня. Я привезу её сам и сам опущу в могилу к телу. Пусть все увидят, кто хоронит их хана. Джахангир ограничился послами.

Он отпил чаю.

— Кого не тронет честь, того прижмёт нужда. Магов у Среднего жуза после переправы почти не осталось, и в Волну их Твердыню удержит только тот, кому ответят их предки. А остальных привлечёт выгода: эти рода смогут торговать с тобой Реликтами наравне с моими, — он посмотрел на меня. — Твои люди взвешивают честно, мои люди это уже видят.

— Дам им ту же цену, что и твоим.

Сколько магов нужно Младшему жузу, чтобы отстоять собственную Твердыню в следующий Гон, хан знал до последнего человека и не рисковал теми, без кого её не удержать. Значит, в чужую Твердыню своих магов он не отправит и сам встанет на её защиту: привязь чужого духа-аруаха хан мог взять в свою руку.

— Этим я перетяну тех, кто колеблется. Южные рода ждут, кто окажется сильнее. А Джахангир Средний жуз без боя не отдаст: раз звал Кенжебека под свою руку, значит, уже считает его жуз своим. Добыча достанется тому, кто разобьёт Джахангира в поле.

— Я обещал прийти, — напомнил я. — Возьму с собой батарею и пару рот. Людей у меня хватает.

— Отец, позволь сказать, — подал голос Айшуак.

Хан кивнул, не глядя на сына.

— Под Астраханью ты сложил оружие перед этим человеком, — Айшуак говорил почтительно, но твёрдо, глядя на меня, а не на отца. — Степь это помнит. В степи вся память о человеке укладывается в одну строку. Если русский встанет рядом с тобой в поле, о тебе споют так: хан без русского не воюет. С такой славой старшим ханом не станешь.

В шатре стало тихо. Снаружи переступали кони, где-то учётчик выкрикивал вес. Я ждал, что хан осадит сына, но Абулхаир долго молчал, перебирая чётки.

— Твоих пушек степь не примет, — веско сказал он наконец. — Тебя примет.

Айшуак открыл рот, и отец поднял руку.

— Войско в поле будет степное, — сказал он сыну. — Только когда я поведу духов, мои маги останутся без них, и спину мне прикрыть будет некому. Придёт он один, а один человек рядом со мной войском не считается. Битву всё равно выиграют предки, которые мне ответят.

Я вспомнил теснину. Тогда хан протянул руку, и все аруахи на несколько километров вокруг повернулись к нему, а маги противника не смогли в это время дать им новых оболочек. Держать духов под своей рукой он мог часами. Теперь он хотел, чтобы в эти часы рядом с ним стоял человек, оставивший ему тогда два пальца на левой руке. Это напоминало шутку, понятную только нам двоим, и хан, кажется, думал о том же.

Айшуак замолчал и больше не спорил. По его лицу было видно, что он не согласен. Боялся он за отца, и я не мог назвать этот страх пустым: песни в степи живут дольше ханов.

— Когда? — спросил я.

— В поход степь выходит по траве, — хан кивнул на полог. — К маю трава поднимется везде, от Иртыша до южных гор, и Джахангир тронется тогда же. Я выступлю в начале мая. Кони после зимы худые, отъедятся в дороге.

На тот же май приходилась и пермская угроза: войска Абамелек-Лазарева могли двинуться на Ижевск, и никто не знал, остановятся ли они там. Получалось, что, пока я буду стоять в степи за спиной у хана, война может подойти к моему собственному порогу. Допив чай, я протянул Абулхаиру руку. Он пожал её правой, крепко и без лишних слов.

Глава 7

Из ставки Абулхаира мы вылетели на закате, и через несколько минут её огни остались позади. Темнело быстро. До самой Самары внизу не светилось ни огонька, а после дозаправки, когда мы снова поднялись, под машиной пошли сплошные леса.

Весь день ушёл на хана и собирающийся караван. Только в гудящем десантном отсеке у меня впервые за сутки нашлось несколько часов, когда никому ничего от меня не требовалось. Включив плафон над скамьёй, я достал из сумки конверт, который Коршунов утром сунул мне в руки у вертолёта. Тогда я убрал его не раскрывая, потому что торопился на переговоры.

В конверте лежали копия заявки на профилактику, снятая людьми Коршунова у «Меридиана», и выписка из журнала исходящих нашей канцелярии. Я разложил их на коленях, придерживая пальцами, чтобы не унесло сквозняком, и разглядывать заново не стал. Всё совпадало с его рассказом.