Император Пограничья 33 (СИ), стр. 13

Долматов следил за одной Стригой, третьей с краю. Вылетев на косу почти целиком, она стряхнула воду с брони и рванула к берегу. На неё лёг иней, штуцер ударил, по боку пошла трещина, и в неё плеснуло огнём. Стрига пробежала ещё два шага по песку, волоча за собой горящий хвост, и рухнула.

Одна всё-таки прорвалась. На косу её не вынесло, а бросило в протоку шириной с траншею у самого берега, и тварь понеслась по ней прямо на оцепление. Ярославцы встретили её залпом. Пули с визгом отскочили от брони: издали хрящ держал даже крупный калибр. Выскочив на берег, тварь сбила с ног Стрельца, не успевшего отпрыгнуть, и навалилась на него.

Рядовой из соседней пары мгновенно отреагировал: песок под тварью вздыбился и комом обхватил ей лапы, и она, уже нависнув над Стрельцом, на миг застряла. Этого хватило. Дьяков, вскинув винтовку к левому плечу, всадил ей пулю в разинутую пасть, где брони не было, а с косы уже нёсся Гуляев с огнемётом, так и не отрастивший опалённую на учениях бровь. Упавшего товарищи выдернули из-под неё за ремни разгрузки, и пламя ударило в тварь в упор. Она закрутилась на месте, расшвыривая горящий песок.

Последней взяли крупную, ту, что ночами выходила на плёс. Она не билась о гряду и не лезла на косу, а держалась глубины, и стоило ей развернуться, как Стриги поворачивали следом: она и вела гнездо. Гидромант выжал воду у неё из-под брюха и вышвырнул тварь на мелководье. Броня у неё оказалась толще, и штуцерам пришлось бить трижды, прежде чем хрящ поддался. Огонь добрался до кости, и над рукавом повисла жирная копоть.

Раненых набралось трое, обошлось без убитых. Ярославского Стрельца, сбитого на берегу, тварь успела прихватить за предплечье, и ротный санитар уже накладывал ему шину. Одного из усиленных хвостом сбросило с косы в воду, и выловили его с двумя сломанными рёбрами и с такой бранью, что слышно было у самого устья. Санитар потом уверял, что по силе голоса о ране судить надёжнее, чем по крови: раз человек так ругается, жить он будет. Третьим он записал криоманта, державшего гряду: перестаравшись с ней, тот надорвал резерв и сидел теперь на ящике, запрокинув голову и прижимая к носу платок.

Кристаллов Эссенции вынули двести шестьдесят восемь, почти все крошечные. Малых набралось сорок два, все из Стриг. Пересчитав их сам и вписав в опись, Долматов только после этого достал магофон.

— Дежурный, — бросил он, когда штаб ответил. — Гнездо в северо-восточном рукаве Ухры уничтожено, убитых нет, раненых трое, кристаллы по описи.

— Принято, — отозвался собеседник и отключился.

Дьяков подошёл, когда огнемётчики уже сворачивали шланги. Шинель у него до пояса покрывали брызги ила, а на щеке чернела полоса копоти.

— Капитан, — начал он, глядя не на Долматова, а на обгорелую тушу на берегу, — тот, что тварь песком придержал, рядовой Пахомов. Дар у него слабенький, и на монастырские курсы я его не отпустил: жалко было отдавать хорошего стрелка. И ещё ефрейтор Ляхов из второго взвода, гидромант. Вода у него слушается не хуже, чем у вашего костромича, только сам он молчит, потому что скромный. Запишите обоих на следующий отбор.

Долматов достал из планшета разлинованный от руки лист. Почти десять месяцев на нём прибавлялось по одной фамилии, пока не собрался отряд, и внизу ещё оставалось место. Вписал он одного Ляхова и поставил напротив вопросительный знак: галочка появлялась только после отбора.

— Пахомова пошлите на монастырские курсы, господин полковник, — сказал он, убирая лист. — Там ему дар разовьют, а в «Кулак» я беру тех, кто уже сейчас бьёт в полную силу, иначе толку от них не будет.

— Карту оставьте себе, — добавил полковник, уже уходя к своей роте. — Мне она теперь без надобности, а вам ещё пригодится.

Первый выпуск Академии Угрюма сдавал экзамены в последнюю неделю ноября, когда снег наконец лёг всерьёз и перестал таять к полудню.

Обошлись без банкетов и речей в парадных залах. Леонид Карпов, прежде преподававший в Муромской академии, рассказывал мне, что там выпускной экзамен по стихийной магии сдают перед гостями, и комиссия ставит отдельный балл за изящность соматических компонентов, проще говоря, пассов руками. Я спросил тогда, ставят ли такие оценки Бездушные, и ректор посмеялся. У нас экзамены проходили на полигонах, где выпускники решали практические задачи, а не тянули билеты.

Теоретический экзамен прошёл за два дня до практического и без гостей: смотреть там было не на что, а лишние глаза только сбивали бы отвечающих. Билетов не было и на нём. Практику в Угрюме ставили во главу угла, однако одной практики мне было мало. Маг, которого годами натаскивают на десяток заклинаний, применяет их быстрее и чище иного выпускника академии, и в деле такие маги нужны. Он знает, как делать, но не знает почему, и когда заклинание поведёт себя не так, как его учили, или задача окажется непохожей на учебную, опереться ему будет не на что. Выпускник, который понимает, отчего заклинание действует именно так, найдёт решение и там, где готового способа нет. Поэтому всю учёбу преподаватели спрашивали студентов, почему заклинание сработало так, а не иначе, и как ещё можно было поступить, а на занятиях устраивали споры: одни защищали способ, другие искали в нём слабые места. Экзамен проверял, что из этого вышло.

Каждому выпускнику давали несколько задач, взятых из настоящих случаев. В одной огненный шар пироманта ушёл в сторону от цели, в другой щит лопнул, продержавшись вдвое меньше положенного, в третьей руна на артефакте погасла через неделю после гравировки, в четвёртой заклинание, которое у одного мага выходило ровно, раз за разом срывалось у напарника, стоявшего рядом. Записи о таких случаях вели наспех, и экзаменаторы нарочно их не дополняли: в бою никто не даст магу полных сведений. Причина обычно пряталась в мелочи, которую писавший не счёл важной, а иногда её в записи не было вовсе, и тогда требовалось назвать, что нужно выяснить и как. Последней задачей был отчёт о чужом бою: двое геомантов и гидромант держали брод против Стриг, и отвечающий разбирал каждое их решение, предлагал своё и объяснял, чем оно лучше и чем хуже. Затем экзаменатор менял в задаче одно условие, например делал ночь вместо дня или оставлял гидроманту половину резерва, и спрашивал, что теперь изменится и что делать в новых условиях. Каждый вопрос кончался словом «обоснуйте», и ответ без обоснования не засчитывали, даже верный. Вызубренный учебник на таком экзамене не выручал: ответ приходилось выводить из того, что есть, и честно отмечать, где кончаются факты и начинается догадка. По ответам было видно, кто из выпускников со временем поведёт отряд, а кто займётся разработкой новых заклинаний.

Комиссия сидела в судейской ложе над полем: Карпов, седобородый, с пальцами музыканта, которые он то и дело прятал от холода в рукава, пятеро наставников и наблюдатель от Академического совета, молодой человек из фракции Старицкого с портфелем, набитым печатями. Я устроился там же, с краю. На балконе главного корпуса, в шубе нараспашку поверх чёрного сюртука английского сукна и с золотой цепью на груди, стоял Посадник. Новгородский Совет купцов за эти годы утроил целевое обучение в Угрюме, и сегодня выпускники, учившиеся на деньги Совета, сдавали экзамен у Михаила Степановича на глазах. После диплома им предстояло отработать на Великий Новгород, оплативший их учёбу.

Боевикам досталась полевая задача. Пятёрка выпускников спускалась в старый карьер за полигоном, куда с утра загнали десяток Трухляков, и выводила со дна «уцелевших», набитые соломой чучела в тулупах. Внизу не должно было остаться ни одного. Третью группу прижали у дальнего откоса: двое Трухляков вывалились из-за камней прямо на тех, кто нёс «уцелевших», и замыкающий, пиромант Тимофей Гнедых, сын кожевника, сжёг обоих раньше, чем товарищи успели бросить ношу. Из карьера он вылез последним, с двумя чучелами на плечах вместо одного: второе обронил кто-то из своих, бросившись бежать. Всё это время я смотрел из ложи, не вмешиваясь, и, когда пиромант перевалил через край, отметил его про себя.