Император Пограничья 33 (СИ), стр. 12
— Видать, верят, Прохор Игнатич, что при вашей-то силе вы и до самой Европы рельсы протянете, — хмыкнул Коршунов. — Подумаешь, пара тысяч километров.
Я улыбнулся, и улыбка вышла недоброй. Чужие разведки гонялись за фантомом, собранным ими же из вагонов и рельсов, и тратили на эту погоню людей и значительные деньги. Опровергнуть их версию можно было лишь одним способом: показать, что там на самом деле. Делать этого я не собирался, а значит, пусть верят и дальше. Стройку, пущенную перед моим отъездом в Швецию, их выдумка прятала лучше любого режима повышенной безопасности Веремеева, а сама ни в какой охране не нуждалась.
Нашлась у неё и вторая польза. Закрытое крыло агенты считали литейным цехом для ствола, а за тем же забором с прошлого года копировали детройтские машины. Раз чужая версия уже объясняла строгую охрану, о копиях в донесениях не появится ни слова.
Посмотрев на мою улыбку, Коршунов, похоже, решил, что чужим агентам сейчас не позавидуешь.
— Чьи люди? — спросил я, откинувшись на спинку кресла.
— Из двадцати трёх восемь берлинских и семеро парижских, — он сверился с листком. — Остальные вразнобой, по одному-двое. По почерку похожи на Варшаву, Баку, Милан и Куско, но с ними ещё разбираемся.
Летом Габсбург и Меровинг оплатили Вадбольскому мою смерть. Не получив её, герцоги прислали людей считать вагоны на моей ветке. Как-то обмельчали враги…
— Тех двенадцать человек не трогай, — распорядился я. — Пусть носят хозяевам то, что мы им покажем.
— Так точно. Покажем им, Прохор Игнатич, такую пушку, что в Берлине ахнут.
Закрыв папку, он ушёл, а я ещё посидел, перебирая в уме его цифры. До первой плавки у Арсеньева оставалось около двух месяцев, и каждому дню, потраченному герцогами на поиски ствола, я только радовался.
В конце октября «Кулак», ударный отряд из полутора сотен одарённых и усиленных Стрельцов, затемно выехал на машинах из Владимира. До северо-восточного рукава Ухры на ярославском участке колонна добралась в начале восьмого, когда над водой ещё стоял туман. Выход назначали на другой день после смотра, однако в ту же ночь зарядили дожди. За неделю рукав поднялся и разлился по старицам. Брать гнездо собирались по низкой воде, поэтому штаб отложил работу, и лишь на днях уровень вернулся к прежней отметке. Вслед за дождями ударили первые заморозки. До ледостава было ещё далеко, но по утрам у берегов уже схватывалась тонкая корка, а этот рукав, как знали в штабе, замерзал раньше других, так что ждать дальше было нельзя. Вчера вечером дежурный продиктовал Долматову по магофону два слова: «Выход утром».
Командующий находился в отъезде. Куда уехал барон, в штабе не знал никто, а спрашивать о таком у Огнева было не принято. Отряд вёл Долматов один, и капитанские погоны, полученные три недели назад на полигоне, всё ещё лежали на плечах непривычной тяжестью.
На берегу их уже ждали. Рота ярославского полка стояла цепью вдоль кромки леса, а у своей машины, грея ладони о жестяную кружку, переминался полковник Дьяков, грузный и румяный, в расстёгнутой шинели. Шагая к нему, Долматов приготовился к худшему.
Дьяков, славившийся на весь корпус острым языком, над скороспелыми офицерами подшучивал с удовольствием. Участок был его, рота его, а перед ним стоял капитан, ещё в сентябре ходивший даже не в лейтенантах, а в сержантах. Долматов ждал, что полковник сейчас начнёт помыкать им: заставит согласовывать каждый шаг, а если что-нибудь пойдёт не так, отпустит шуточку при всей роте.
Ничего этого не случилось.
— Капитан, — Дьяков первым шагнул навстречу, — пока работаете, участок ваш. Мои в воду не полезут и под руку соваться не будут, а если тварь выскочит на берег, встретим, как положено.
Сунув кружку адъютанту, он расстегнул планшет и вынул сложенную вчетверо карту, на сгибах протёртую до мягкости.
— Держите. Относительно свежий промер. Мои ребята весь февраль просидели на этом льду с шестами и лотом, через каждые двадцать шагов лунка, двое пальцы поморозили. Вот глубины, — он постучал ногтем по столбикам цифр, — а здесь, у излучины, яма. Самое глубокое место во всём рукаве.
Долматов развернул карту. Рукав был прочерчен на ней от устья до верхнего плёса, и вдоль русла тянулись цифры, где аккуратные, а где кривые: писали их, видно, не снимая варежек. На полях кто-то вывел: «Лёд 60 см».
— По информации с буёв Бздыхи вернулись в рукав перед рассветом, — добавил полковник. — Ночью ходили на плёс, а в шестом часу ушли обратно. Мой человек всю ночь просидел у приёмника.
Порядок Долматов расписал ещё в дороге, и люди разошлись по местам без лишних команд: криомант постарше поднял поперёк устья ледяную гряду, чтобы твари не ушли в основное русло, усиленные Стрельцы с зажигательным гелем растянулись цепью вдоль рукава, стрелки со штуцерами и огнемётчики заняли песчаные косы у излучины, а оцепление Дьякова держало берег.
В кузове третьей машины лежали два ящика детройтских глубинных бомб, сохранившихся с зачистки Рыбинского моря. Предписание их не требовало, но накануне Долматов всё же выписал их со склада: возить лишний вес казалось ему дешевле, чем посреди работы звонить в штаб и просить то, чего нет под рукой. За годы службы он усвоил, что начальство охотно даёт всё, кроме того, что нужно прямо сейчас.
Гидромант, худой костромич с обветренными скулами, стоял по колено в воде у излучины и магией вёл перед собой мутную полосу геля, собирая её к яме. Кисти он то и дело встряхивал: рядом с Бздыхами у магов всегда кололо пальцы. Вдруг он остановился и опустил руки.
— Капитан! Яма глубже, чем на карте. Метра на полтора, не меньше.
Разложив карту на капоте, Долматов прижал её ладонями. Зимой, подо льдом, воды в рукаве стояло больше, чем сейчас, так что теперь яма должна была оказаться мельче прежнего, а вышла глубже. Значит, с зимы её кто-то углубил, потому что при здешнем ленивом течении ямы скорее заносит илом, чем вымывает. Выходило, что яму вырыли твари, как на Рыбинском, где они сидели в подобных выемках вокруг центральной и выдавить их на поверхность так и не удалось. Гнездо пряталось ниже, чем доставали лёд и гель, и весь порядок, расписанный в дороге, бил бы по пустой воде.
Звонить в штаб Долматов не стал. Решать предстояло ему, и решение лежало в кузове третьей машины.
Вот не зря взял!..
На Рыбинском глубинные бомбы наводил барон Пожарский, читая остеомантией кости тварей и показывая, где сбрасывать заряд. Барона здесь не было. Зато на капоте лежала зимняя карта, и по ней выходило просто: яма там, где дно сегодня ниже зимнего, а гидромант только что нащупал это место своим даром. Туда и следовало забить заряд. Зимние лунки ярославцев окупились сегодня сполна.
— Бомбу к излучине! — приказал Долматов. — И мосток.
Выйдя к воде, второй криомант повёл жезлом. От косы через протоку побежала ледяная дорожка в две ладони толщиной и встала над ямой, похрустывая. Сняв с машины болванку, ради которой обычным Стрельцам пришлось бы звать ещё двоих, двое усиленных бойцов донесли её на плечах по мостку и по команде скатили в воду. Обратно они рванули раньше, чем тяжёлый всплеск успел разойтись кругами.
Через несколько секунд глубина вздрогнула. Над ямой вспух тугой горб, разошёлся кольцами и опал, выбросив на поверхность фонтан ила и рваной травы, а следом на мелководье полезли твари.
Их оказалось больше сотни. Первыми выкатились Трухляки, оглушённые, без брони, целыми десятками. За ними поднялись Стриги в серой хрящевой броне поверх костяка, два десятка, а последней всплыла одна заметно крупнее остальных, с раздутым загривком. Вся эта масса рванула к устью, туда, где твари всегда уходили в большое русло, и с разгону ударилась в ледяную гряду.
Та затрещала, но устояла: криомант постарше тут же нарастил её снова. Трухляков выкосили одарённые: полсотни автоматов ударили с кос разом, и мелководье вскипело от пуль. Броню Стриг пули не брали, и на них пошла в ход связка, отработанная на полигоне, только мишеней здесь было два десятка, и все живые. Усиленные бежали вдоль берега, на ходу швыряя в воду склянки с гелем, гидромант гнал волну к отмелям, и поток выбрасывал на косы облитых гелем Стриг одну за другой. Под жезлом второго криоманта броня за удар сердца белела от инея, штуцеры били почти разом, и промёрзший хрящ лопался со стеклянным хрустом. Огнемётчики кидались к кромке: гель вспыхивал синевато-рыжим пламенем, не гаснущим даже в воде.